Бесконечность

Не встретилась в жизни с любовью.

И в банке пилюля одна…

Краткое жизнеописание

В паскудный мир был выдавлен из чрева.

Пронёс в себе тот первородный грех

с больной душой, сердечным перегревом,

храня на коже очень бедный мех.

Тоска ума гнала от толп в каморки,

и оттого, живя в них день за днём,

я избежал любви, войны и порки,

познанья женщины, побоев за углом.

Внимал огулом фильмам и страницам.

Свои стихи я прятал в тайный ларь.

Людей читал по полуслову, лицам,

и безошибочно давал диагноз – тварь.

Я был затворником, почти самолишенцем,

бежал и прятался от праздников и вин,

хранил от радостей ранимейшее сердце,

боясь любви, трагедий и крови.

Страшился стать похожим на сограждан,

от коих я стремился с малых лет,

и сторонился их надменно и отважно,

чурался вдруг впитать плебейский цвет.

Себя берёг, спасался от планеты,

порой за роды мать с отцом виня.

Но гарь и грех, отравы, зло и беды

входили в щели и вошли в меня.

Я весь в сети бродящих метастазов,

как рыба-кит, изловленный горбун,

измучен я от низа и до глаза,

и ждёт меня смертельнейший гарпун…

Гибель резерва

Снаряды легко углубляют окопы.

Стрельба пробивает до мозга костей.

Удары всё рушат, кромсают и гробят.

Лихой артиллерии нет уж страшней!

Кромешная гарь средь огней и разрывов.

Осколки, как будто стальной снегопад.

Ни в ком нет ума и геройских позывов.

Безумие, ужас, убийства, разлад.

Вздымания туш и земли в мясорубке.

Земельно-машинно-солдатская смесь.

Пятнадцать минут, словно жуткие сутки.

Калибрами правит неистовый бес.

Тут молнии, грозы и град ненавистны.

Всё режет зубчатый и пламенный серп.

Обстрел может кончить невинные жизни.

Под шквалом горит, погибает резерв…

Сударыня

Наверное, может, скорей, вероятно,

дворянка – легат от ковровых богов,

явившийся тихо, забавно, приятно

в край ярких материй и тканых основ.

Явилась она, как Жасмин к Алладину,

взиравшему в суть стихотворных глубин

во чреве вечерних теней магазина,

искавшему золото строк меж рутин.