Бесконечность

И в мир заоконный, чужой и далёкий

из рая придётся вот-вот выходить…

Наталии Воронцовой

Бабьё

Одни могут только любить и лелеять,

вторые – дарить лишь безжалостный секс,

а третьи – корыстничать, будто бы змеи,

иные – страдать, как актрисы из пьес,

другие – рожать, как в селе свиноматки,

шестые – по-свински, бесправедно жить,

седьмые – стоять у плиты, шить заплатки,

восьмые – лишь жалобно блеять и ныть,

девятки – бесплодничать, будто бы кружки,

десятые – требовать лучших даров,

инакие – рабски сидеть у кормушки,

а дюжины – верить в бумажных богов…

Они таковы.

Бабьё – манекены в духах и пальто.

Штамповки. Немытые банки и колбы.

Я – сумма их всех, а порой я – никто…

Бездыханное движение

Мне плохо живётся в отравленной почве,

где камни, металлы и черви людей,

удушливый смог и могильные мощи,

гнилые отростки голов и идей,

мыслишки-окурки, раздумья-опилки,

унятая прыть в перегное веков,

мертвецкие лица, сухие затылки,

овалы зарытых, скелетных венков,

пороки, срастившие тяжкие сети,

греховные связи и падальный быт,

родители-мухи, опарыши-дети,

асфальтные реки, но некуда плыть,

кирпичики серые, будто бы мыши,

дерев корневища и ветки рогов…

И всё это движется, будто не дышит!

Мне хочется в небо, где нет никого…

Гражданка-тень

Две комнаты тихо-прохладны.

Не топлена старая печь.

Одежды стары, не нарядны.

Из глаза рассольная течь.

Пристыли мозоли к ладоням,

натоптыши – к пяткам, стопам.

Живу, как лягушка, в затоне.

Не верю иконам, словам.

Вся скрючена тяжкой судьбою.

Без целых костей, без зубов.

Была магаданской рабою

с ужасных тридцатых годов.

Поганы свобода, неволя.

Сипит и чуть кашляет дых.

Живу бессемейною долей.

Лишённая лет молодых.

Владелица выпавшей матки

от лагерных тягот и мук,

бетонной и каменной кладки,

погрузки бревенчатых штук.

Под кожей скопленья болячек,

потерь, изнуренья, невзгод,

обид, метастазов червячных,

прокисших желудочных вод.

Анальная трещина с кровью.

Душа безутешна, полна.