Холостяцкие откровения

А вот тяга, вернее, страсть к чтению, увы, придет к нему далеко не сразу: ни в первом, ни во втором (хотя уже тогда его любимая учительница Елизавета Николаевна, поздравляя его с десятилетием, Днем рождения, искренне пожелает в открытке: "Будь примерным мальчиком всегда и везде. А для этого больше читай хороших книг – они помогут тебе в жизни"), а лишь в старших классах. Да и то: чтение это будет бессистемным, от случая к случаю, когда просто больше нечем было заняться. Лишь последующие годы учебы в вузе позволят ему всерьез, с головой окунуться в этот чудный, неповторимый, божественный книжный мир, начиная с эпохи древней Греции и заканчивая литературой двадцатого века.

Лишь год отучился Славик в своей первой школе села Акинфиево, названного так, видимо, в честь знаменитого купца-промышленника Акинфия Демидова, основавшего на Урале немало заводов. А потому, вероятно, и смутно сохранился в памяти мальчика образ первой учительницы. Но вот зато образ второй, Елизаветы Николаевны из города Нижнего Тагила, куда вскоре переехали на новое временное место жительства Драйзеровы, не только отчетливо и навечно запечатлелся в голове Славика, но и привнес в его жизнь немало доброго в познании Женщины, в получении приятных ощущений, когда любовался ею.

Славик просто упивался ее превосходным внешним видом и красивым, хорошо поставленным голосом. Ему нравилось в ней все – с ног до головы. Нередко дело доходило до полового возбуждения, и тогда Славик, словно приклеившись к женщине своими пылающими глазенками, бессовестно изучающими ее анатомию, время от времени начинал усиленно ерзать за партой, чтобы получить уже изведанное им облегчение и наслаждение.

Порой умная, проницательная учительница, будто разгадав его непристойное занятие, подходила к нему, мягко и ласково дотрагивалась до его плеча своей ухоженной рукой и столь же мягко, тактично советовала:

– Успокойся, мой мальчик, не нервничай. Все у тебя будет хорошо.

Да, он любил эту эрудированную, интеллигентную, красивую, зрелую женщину, как любил бы любой другой мужчина, обуреваемый не столько похотью для удовлетворения животного инстинкта, сколько естественным желанием обладать ею, заронившей в его крепнущем сознании и сердце ростки прекрасного.

Ее видение мира, отношение к ученикам, к самой себе были настолько необычны – не простецко–лозунгово-советские, а с налетом эдакой дворянской элитарности, изысканности. И это, безусловно, тоже покоряло юное дарование и не могло не волновать его кровь.