Сказочки для отчаянных

В возрасте 48 лет, через пять лет после последних родов, ожидался очередной ребёнок. У мужа даже мысли не было про аборт, но и надежд никаких не питал на удачу на этот раз. И жена родила восьмого. Врачи были в курсе предыдущих неудач и всё внимание сосредоточили на новорожденном, следили за часами. Полчаса прошли и ничего. 35 минут… 40… всё хорошо. Повернулись обрадовать мать, а мать уже не дышала… Муж тоже был в родовой, у головы супруги, но не следил за малышом. Он ревел, лобызая любимую. Сразу, как дитя вышло из матери, жена шепнула мужу, чтобы он не расстраивался, ребёнок будет жить, но она умрёт, она молилась об этом, умереть вместо ребёнка, чтобы он жил.

Художник молча вынул из–под дивана мольберт и кивком головы позвал мужчину на выход.

Бизнесмен расплатился не только с художником достойным образом, но и храму позолотил купала. А вскоре и ко Причастию стал приносить своего восьмого первенца и сам причащался.

Певчие потом говорили про портрет этой женщины, что:

– Более светлое лицо в «жмурописи» вряд ли возможно. Словно водой по стеклу писано.

В сети Интернет скан картины получил Первую премию на какой–то выставке и вознаграждение перевели на банковский счёт храма.

Вознаграждение своё художник тратил опять–таки в пределах храмовой ограды и сторожки. Подремонтировал, на крышу оцинковку бросил, мебель поменял, компьютер тот же, но так на табуретке и просиживал у монитора.

Спустя шесть лет после получения премии, тёплым, осенним, воскресным вечером, художник повесив на все калитки положенные замки, уединился в сторожке. Прочёл благодарственные молитвы после Святого Причащения, утром сподобился принять таинства, присел на табуретку, а та возьми и подломись.

Если бы, обнаружив тело церковники вызвали медиков, то в заключении о смерти написали бы: «Смерть наступила в результате резкого удара затылочной части черепа об пол». Но здесь это было ни к чему, к тому же документов никаких у художника не было, а все его так и звали – Художник (за глаза – жмурописец), только священник во время исповеди называл по имени, но так тихо, что никто и не слышал.

Табуретку собирать не стали, а сожгли с прочим хламом в церковной печи.