Сердце волка

Я вышла на крыльцо – и на мгновение остановилась: солнечный свет обрушился на меня как лавина. И тогда промелькнула нелепая мысль, что все обойдется – скоро я вернусь домой, к отцу, и жизнь потечет как прежде.

Парень, не останавливаясь, обернулся, но ничего не сказал. Он уже надел солнцезащитные очки, ветровку закинул за плечо – отпускник, никак не преступник.

Его темно-синий «Гольф» стоял у подъезда. Я опустилась на переднее сиденье. Мы не спеша выехали со двора, спокойно покатили по улице – даже, казалось, медленнее, чем разрешалось.

– Я и в самом деле не собираюсь тебя обижать… – глядя на дорогу, сказал похититель.

– Я ничего не говорила, – голос прозвучал тихо, с хрипотцой, совсем не так, как я ожидала.

– …но предупреждаю, не пытайся сбежать. Ты нужна нам, желательно живой.

«Сосед» посмотрел на меня. И хотя за темными стеклами очков я не могла увидеть его глаз, но представляла, что они выражают.

– Не стоит проверять, насколько я серьезен.

Я кивнула.

– Пристегнись.

Пристегнулась.

– Тебе завязать глаза, или просто их закроешь?

– Закрою, – поспешно ответила я и тут же выполнила обещание.

Похититель склонился надо мной, щелкнул рычаг – и спинка кресла, дрогнув, опустилась.

Долгое время я пыталась считать повороты, прислушиваться к звукам на улице, запоминать «спящих полицейских». А потом бессонная ночь, недавние переживания вкупе со странным, необоснованным, но все же ощущением безопасности взяли свое.

Алекс

Вместо того чтобы сосредоточиться на зачете и погонять студентов, списывающих из-под парты, я сижу за учительским столом, обхватив голову руками, и думаю о предстоящем дне.

Как же я жду ее приезда!..

Этой юной городской бродячей киски.

Предки считали ее папенькиной дочкой, но, уверен, именно благодаря своему отцу она стала такой дикой.

В детстве, когда мы жили на одном этаже в старой панельной пятиэтажке, Дикарка еще не избегала людей, хотя и предпочитала мою компанию прочим. Она носила короткие юбочки и гольфы, но ее колени были вечно разбиты, в синяках и ссадинах. Уже тогда чудилось в ней что-то надломленное, недетское, и никакие косички не могли отвлечь от этого моего внимания. Мне было пятнадцать, ей – десять.