Прости мне мои капризы

И пока обсыхало тело – все смотрела на воду, которая могла меня поглотить… После случившегося я долго там не была, а затем приходила – только лишь полюбоваться этим прелестным уголком…

Несмотря на испытываемое мною желание – как можно быстрее соприкоснуться с удивительным и непознанным до конца (если в подобном контексте, вообще, уместно вести речь…) миром названных мною существ, – я внимательно и также, не без интереса, прослушал занимательный экскурс Надежды Ивановны в ее прошлое. Тем более, что откровенными, и совершенно невинными, своими признаниями: свобода… раскрепощенность… почувствовать себя первой женщиной на земле…, а более всего – очевидное (вольное, или невольное…) указание на то, что в этой своей раскрепощенности она дошла до вполне очевидного предела – Надежда Ивановна как будто дала мне благодатную (в определенном смысле…) пищу для размышлений, неутомимого и дерзкого моего воображения…

Но на этом Надежда Ивановна не остановилась.

Она встала из-за внушительного своего стола.

Неспешно прошла в центр помещения.

Собралась с мыслями.

И придав голосу пленительные интонации, по всей видимости, интонации той самой, пьянящей свободы (или, может быть, даже вольности…), многозначительности, – заведующая библиотекой начала вдруг читать знаменитую блоковскую «Незнакомку».

По вечерам над ресторанами

Горячий воздух дик и глух.

И правит окриками пьяными

Весенний и тлетворный дух.

Вдали, над пылью переулочной,

Над скукой загородных дач,

Чуть золотится крендель булочной,

И раздается детский плач.

И каждый вечер за шлагбаумами,

Заламывая котелки,

Среди канав гуляют с дамами

Испытанные остряки.

Над озером скрипят уключины,

И раздается женский визг,

А в небе, ко всему приученный,

Бессмысленно кривится диск.

И каждый вечер в час назначенный…

Надежда Ивановна пропустила две строфы.

(Иль это только снится мне?)

Девичий стан, шелками схваченный,

В туманном движется окне.

Женщина сделала паузу.

Вздохнула.

Затем медленно приблизилась к широкому окну библиотеки, с распахнутыми настежь бордовыми шторами.

Глубоким взглядом окинула – вероятно, лишь ей одной видимую – простершуюся впереди даль.

После чего продолжила.

И веют древними поверьями

Ее упругие шелка,

И шляпа с траурными перьями,

И в кольцах узкая рука.

– Да, очень интересный сон! – не дочитав стихотворение до конца, подойдя ко мне, вновь повторила Надежда Ивановна.