Ночная смена. Остров живых

И медпомощь оказали, ну и к подметке что-то прилипло… Не отлеплять же… Компрене ву, или нет?

– Ву! Сейчас сумку пополню. С братцем своим детали обговорю – и форвертс!

– Это по-какейски?

– Вперед. По-немецки – поясняю ему.

– По-немецки я только «ахтунги» знаю.

Ильяс подмигивает. Не могу понять, но как только он стал командиром нашей «охотничьей команды» что-то в нем изменилось. Или наш снайпер сам поменялся?

Пока я снова набиваю сумку, никак не могу отделаться от впечатления, оставшегося после разговора с нашим командиром.

Вишь, у них в семье помнят парня, который воевал, черт возьми, аж два века назад. Честно говоря, мне завидно. Хотя вот я своего деда помню.

Он был очень спокойным и работящим человеком – причем руки у него были золотые. Одинаково мог починить часы и сделать легкую и удобную мебель, сделать сруб для дома или починить резную раму для старинного зеркала. Неторопливый, добродушный.

Про войну рассказывать не любил. Свое участие в ней оценивал скромно. Потому я, воспитанный на поганой совковой ГЛАВПУРовской пропаганде, считал, что вообще-то, раз солдат не убил пару сотен немцев и не сжег десяток немецких танков, то и говорить не о чем.

Это большая беда: про войну наши воевавшие рассказывать не любили – берегли нас от тех ужасов, а пропагандисты, как правило, были из «героев Ташкентского фронта», и потому их стараниями сейчас разные выкидыши от истории плетут невиданную чушь, а им верят внуки и правнуки тех, кто победили великолепную германо-европейскую армию, кто дал нам жить и так напугал наших неприятелей, что полвека мы не воевали – нас боялись.

Вот, кстати, битые немцы про войну рассказывать любили. Такие мемуары понаписали, что любо-дорого. Посчитать если, так они дважды все наше население постреляли, все танки пожгли и всю авиацию сбили, и почему опозорились в конце войны сдачей своей столицы и безоговорочной капитуляцией – совершенно непонятно.

Еще будучи совсем мелким, я сильно удивился, когда мы с дедом мылись в бане. У деда правая ягодица сверху была украшена пятачком тонкой блестящей кожицы, а вот снизу отсутствовал здоровенный кусок – с мой кулак, причем там шрам был страшным и здоровенным.

Каким-то перекрученным, сине-багровым, в жгутах рубцовой ткани.

Естественно, я поинтересовался. Дед, смутившись, объяснил, что это пулевое ранение. Навылет.

Должен признаться, что как-то мне это показалось диким. Ведь все ранения у смелых – спереди. А тут сзади. Да еще в попу. Совсем как-то неловко.