Клодет Сорель

 – Сказал бы прямо: проявил трусость и предательство и перешел на сторону белых…

– Стоп! – воскликнул «гулаговец». – Никакого предательства не было! Была остроумная разработка, которую мы придумали с Андреем…

– С каким Андреем?

– Со Свердловым. У Якова еще с подпольной работы была кличка «товарищ Андрей». Так вот, я должен был завоевать доверие эсеров, пробраться в Комуч и вести там подрывную работу.

– А на хрена ж ты при этом воззвание-то к красноармейцам писал? – не унимался вопрошавший.

– А что бы ты на моем месте сделал? – в свою очередь резко поинтересовался Стоянович.

– Перед тобой стоит выбор: или тебя расстреляют как провокатора – и ты провалишь все дело, или ты жертвуешь во имя революции своим добрым именем и спокойно ведешь подпольную работу. А я ее вести умею, вы знаете.

Один из сидящих кивнул: мол, знаем.

– Я, естественно, выбрал второе. Дело революции важнее личного.

– Ну да, – неожиданно съязвил бритый. – То-то ты сразу в Китай свалил!

– Да не сразу! – раздраженно ответил Стоянович.

– Ну, и что ж тебя не расстреляли?

– Да лучше бы расстреляли, чем вот так вот сейчас стоять перед старыми боевыми товарищами и бесконечно оправдываться. Ты, Филин, думаешь, это легко? Доказывать, что ты не предатель, не враг, что ты не сдал своих товарищей, что никто из-за тебя не погиб, что из-за чудовищного стечения обстоятельств ты ничего не успел сделать во имя победы нашей революции.

– Ладно тебе скулить. Гимназистка какая-то, – старший явно злился и был не расположен к старому соратнику. А Кузину Стоянович-Мячин неожиданно понравился. Искренний товарищ. Хотя, конечно, перейти на сторону белых… Но ведь симпатичный мужик-то. А вдруг и впрямь разведчик? Так тогда он просто герой!

– Как же ты из-под расстрела ушел?

Гулаговец как-то сдулся.

– Жена выкупила.

– Как выкупила?

– Так выкупила. Взятку дала следователю контрразведки. Он и написал, что меня расстреляли. По всем документам я числился покойником.

– Надо же, какие добрые следователи работали у чехов в контрразведке! – язвительно протянул мужчина, сидевший у окна. Кузе он показался знакомым, но он никак не мог вспомнить, где его видел.

Стоянович сверкнул на него глазами.

– Добрые? Да уж, добрые.