Я ушёл. Мистическая история самоубийцы

Слизкий комок зашевелился, и в ватной тишине резко выделился писклявый крик. Неожиданно Балахон тряхнул рукавом и швырнул вопящий комок в белесую тень Фомы, прохрипев: «Ах ты, мерзавец! Кусается!». Фома автоматически подставил то, что заменяло теперь руки, и тут же отдернул, ощутив впервые после смерти боль. Ушлепок закрутился вокруг, покусывая за бывшие ноги.

– Уберите его! Он кусается!– закричал Раван Балахону.

– А я при чём? Твой грех, как я его уберу? Сам разбирайся,– ворчливо отозвался Балахон, отходя подальше от клубка.

– Какой грех?– вскрикнул Фома от боли и удивления.

– Присмотрись. Я почем знаю? Чужой бы точно не выловился,– насмехался безликий.

Раван опустился на корточки, и уродец, постепенно замедлив вращение, стих. В складках коричневой кожи светился лучом маяка ярко-желтый глаз.

– Кто ж ты такой есть?– рассматривая монстра, задумчиво поинтересовался самоубийца.

Зверушка не отвечала.

«Ку-ку!»– выстрелом взорвалось в тишине.

– Сколько можно пугать?– дернулся Раван от неожиданности.

– Ку-ку, ку-ку, ку-ку…

– Ах ты, зараза! Ты в минутах, годах или вечностях предсказываешь?– взъярился страдалец.

– Ку-ку!– издевательски звучало в ответ.

Балахон вторил хриплым смехом.

Попутчик

Фома разозлился и замахал руками, отгоняя навязчивое кукование. Самой птицы видно не было.

– Кыш! Кыш, мерзость!

– Неласков ты с попутчицей,– просипел Балахон, устраиваясь на берегу, лицом к полыхавшему пламени, спиной к Фоме.

– Какая она мне попутчица?!– буркнул самоубийца и осекся.

Он вспомнил, как его с бешеной скоростью, будто в центрифуге, крутило, колотило об упругие стены воронки, пока невидимая сила не подхватила, протащив центростремительно вниз.

Падение кончилось неожиданно – шлепком в черную, липкую жижу. В сумеречном свете Фома разглядел корявое дерево, с подагрического пальца сухой ветки которого свисала веревка. «А веревка после пули уже не требуется. Перебор»,– усмехнулся Фома. На другой ветке сидела птица. «Здоровенная.

Я воробья от вороны с трудом отличаю, а это и вовсе не пойми кто». Птица улетела, наверное, обиделась. Веревка качнулась, потревоженная дуновением от взмаха её крыльев. «На такой веревочке на небо не взобраться,– констатировал Фома.– Если только на дерево – осмотреться. Но ветки сухие, обломятся. Убиться не убьюсь по второму разу, да что толку».

«Торопиться некуда, но и здесь торчать тошно. Пойду. Только куда? Под ногами грязная жижа, а вокруг ни хрена не видно.