Вместо жизни…

Это был предмет, который мне не давался никак – математика.

Я боялся идти домой, потому что знал – меня будут бить. Так бывает всегда. Если меня били за четверку, то за двойку точно убьют.

И тогда впервые в мою голову просочилась мысль о самоубийстве. Я бродил по улицам и плакал от бессилия. Что ребенок мог сделать против двух взрослых людей? Пожаловаться или попросить защиты было не у кого.

Я думал о том, как было бы хорошо, если бы меня сбила насмерть машина. Или хотя бы покалечила, чтобы я попал в больницу, и родители забыли о наказании.

Так я бродил, пока не начало темнеть. Это было самое начало учебного года, темнело еще достаточно поздно.

В котором часу я пришел домой, не помню. Но, вместо того, чтобы обрадоваться, что ребенок пришел домой, мать просто отвесила мне пощечину. Она так сильно меня ударила, что из глаз потекли слезы.

Мать поволокла меня в гостиную, где уже сидел отчим. Он сидел в кресле, положив ногу на ногу, и вертел в руках армейский ремень с большой бляшкой.

На меня кричали и обзывали, а я не мог перестать плакать. Мать толкнула меня к отчиму, который уже встал с кресла.

Когда я понял, что меня сейчас будут бить, я решил убегать. Квартира была большой, но далеко я убежать не смог. Меня поймали в родительской спальне.

Отчим меня держал, а мать сняла с меня штаны. Не знаю, что хуже было – унижение, или физическая расправа.

Отчим стал избивать меня ремнем.

Было больно физически, было больно морально. Наташа заперлась у себя в комнате. Я видел, как она расплакалась и убежала туда. Я не хотел, чтобы моя сестра плакала. И от этого мне становилось только хуже.

Сколько продолжалось избиение, я не знаю. Помню только, что отчима начала останавливать мать. А я лежал на полу, свернувшись калачиком. Отчим перестал меня бить, и пнул носком ботинка.

Я натянул штаны и поковылял к себе, ощущая боль во всем теле. Казалось, ремень и бляшка попали везде, по всем частям тела.

В комнате я просто лег на кровать, и лежал. Плакать уже не было сил. Я просто не понимал, за что меня ненавидят до такой степени.

Сколько я пролежал на кровати, я не помню. Помню только, как уже стемнело, и в комнату тихонечко вошла Наташка. Она укрыла меня одеялом и прилегла рядом.