Следы на пути твоем

– С неделю, наверно… Может, две… – голос матери звучал тускло и равнодушно. – К банщику третьего дня его таскала, тот кровь пустил, сказал греть. Вот грели. А сегодня он спать нам всю ночь не давал, ревел.

С губ лекаря сорвался странный тихий звук, который удивленная мамаша приняла было за сдавленное рычание, но в последний момент спохватилась: чтобы такой уважаемый человек – да рычал? Должно быть, послышалось…

– Садись сюда, – приказал лекарь мальчишке, который от страха, кажется, и вовсе потерял способность издавать какие-либо звуки.

Тот неуверенно кивнул.

Лекарь вышел на кухню и вскоре вернулся с ковшиком теплой воды (хорошо, что не пожалел времени, растопил с утра очаг!) и ворохом мягкой ветоши.

– Наклонись вот так, – сказал он, вынимая из большой кожаной сумки, стоящей у стола, инструмент, напоминавший тонкую металлическую палочку с крючком на конце.

– Тихо, не бойся.

Однако слова Виллема не произвели бы должного впечатления, если бы многострадальное ухо снова не прошила вспышка боли. Мальчишка разом присмирел, приглушенно пискнул и затих, покорно склонив голову так, как показывал целитель.

– Вот, уже лучше.

Он принялся осторожно омывать сплошь залепленный гноем орган смоченными в воде тряпочками, изредка помогая себе инструментом.

– Это полнейший мрак и ужас, почтенная! – между тем выговаривал лекарь его матери. – Дитя две недели страдает от боли и лихорадки, гнойная материя течет рекой едва ли не шире нашего Демера, а ты только сейчас удосужилась «стаскать», – он поморщился, – его к банщику. А тот тоже хорош: догадался малолетке кровь отворять, да еще такому худосочному! Как он у вас вообще пережил это, диву даюсь!… А потом, как дите оглохнет на одну сторону, кто виноват окажется? Мастер Виллем!

– Это как это так – оглохнет?! – встревожилась та.

– Как-как. Запросто. Если не помрет до того.

Мальчишка заревел, и лекарь несколько сбавил тон.

– Ну, помереть, скорей всего, не помрешь. Все ж таки вы хоть когда-то, да спохватились. Видишь, промыть мы ухо твое промыли… – он отбросил последний кусок ветоши, уже почти не заляпанный желтым гноем.