(Не) люби меня

Зрители испуганно закричали, а Дидье чуть не подскочил следом за сыном, потому что ему показалось, что всадница вылетела из седла на повороте.

Но леди Верей не упала – чудом держась на боку лошади, цепляясь коленом за луку, она проехала половину круга, а потом ловко вскочила в седло и повисла уже с другой стороны.

– Это женщина или летучая мышь?! – заорал принц.

Королева прижала ладони к щекам, наблюдая подобное бесстрашие.

Словно в ответ, Диана вскочила на седло и, балансируя, выпрямилась в полный рост, держа уздечку одной рукой.

Такого в Ланваре еще не видели, и люди лезли по головам в первые ряды, чтобы ничего не пропустить.

Черный шелк летел, как черные крылья, и распущенные волосы всадницы пластались по ветру. Усевшись в седло, леди Верей вскинула руку, и все замерли, ожидая новое зрелище.

Дамский кортеж сбился, как стадо овец, в центре поля, и женщины, желавшие покрасоваться нарядами, недовольно подтягивали подолы, чтобы не зацепиться за сбрую соседок.

Вот на поле выставили деревянный щит с намалеванной мишенью – в такую стреляли на тренировках королевские рыцари. Всадница направила лошадь мимо мишени, и восторженный рев накрыл поле – сверкнув на солнце, с ладони леди Верей сорвался метательный кинжал и вонзился в самый центр мишени.

Снова и снова поворачивая лошадь, женщина метко швыряла кинжалы с замахом и без, снизу, и обернувшись через плечо, и каждый бросок достигал цели, а вороная лошадь даже не замедляла стремительного бега.

– Какая точная рука у леди Верей, – сказал сэр Лиммерик, стоявший за креслом короля. – Кто бы мог ждать от нежной красоты такой силы.

– Ха! Не удивительно! – фыркнул принц, падая в кресло и потирая подбородок, на котором только-только начали появляться первые волоски. – Говорят, у них там все женщины любят притворяться мужчинами.

– Это неправда, – сказал Дидье, и ему лишь усилием воли удалось говорить ровно.

Мужской костюм шел ей бесподобно, и струящийся шелк ласкал гибкое тело. Только вчера Дидье видел это тело безо всяких покровов, и сейчас невольно представлял ее себе обнаженную – с гладкой, как у кобылицы кожей, стройную, гибкую и удивительно сильную.