Княжий сын. Отцовское знамя

– Ты что ли Лукича допросить хочешь? – спросил тот тоном, который сразу мне не понравился.

– Ну я.

– Пошли тогда, – он повернулся и двинулся в сторону терема.

Мне не оставалось ничего другого, кроме как передать поводья лошади Ромке и двинуться следом за стражником. Хотя в груди у меня как-то протяжно потянуло: идти одному совсем не хотелось. С другой стороны, оставлять кого-то из парней одного тоже было нельзя: так они хотя бы друг за другом присмотрят. Да и, если что-то случится, то хоть один сумеет вырваться и рассказать, что с нами произошло.

Набросив на себя независимый вид, разве что руки в карманы не засунув, я шел следом за стражником. Вместе мы обошли терем и спустились по лестнице, ведущей в небольшой подвальчик. Воздух там был настолько сырым и холодным, что я даже поежился: ну да, весна ведь, а темницу здесь, похоже, не отапливали.

Шли мы довольно долго, плутали какими-то коридорами, пару раз проходили мимо стражников, стоявших на постах. Проводник мой подсвечивал дорогу свечой, которую снял с крюка на стене.

– Вот тут боярич и сидит, – сказал он, стаскивая с пояса связку ключей.

Выбрав один из них, стражник отомкнул замок и даже слегка приотворил створку, после чего сдвинулся в сторону, давая мне пройти. Воздух в каморке оказался не только сырым, но еще и спертым: похоже тут не только не топили, но даже продухов не было. Я поморщился, почувствовав неприятный запах немытого тела и человеческого кала.

– Свечу передай, – повернулся я к стражнику, и тот с дико недовольным видом исполнил мою просьбу.

Вытянув перед собой руку с источником света, я смог разглядеть всю убогость обстановки в этой каморке: два ведра, от которых несло дерьмом, куча прелой соломы на полу и вбитые в стену цепи с кандалами. Повернувшись, сумел разглядеть в углу тюфяк, на котором лежал человек. Боярич оказался очень похож на отца: такое же благородное узкое лицо с узким же носом и высокий рост. Только вместо чуба обычная короткая стрижка, вроде той, что я сам носил.

– Ты поаккуратнее, он злющий, кинуться может, – услышал я из-за спины предупреждение тюремщика.

Но к каким-либо активным действиям лежащий на тюфяке человек, был явно неспособен. Глаза его оказались закрыты, а тело сотрясала мелкая дрожь. В свете огонька свечи кожа парня выглядела неестественно бледной, и по ней катились крупные бисерины пота.

И тут я почувствовал, что меня начинает разбирать какая-то странная злость.