Любовь – это розы и хлыст

Вазы стояли в беспорядке – зеленое стекло соседствовало с желтым хрусталем, обожженная глина – с золотой сканью, лаковое дерево – с полированной яшмой… Многие вазы были щедро инкрустированы драгоценными камнями и жемчугом, сверкающим, как глаза древних жрецов… Наслаждение от созерцания этих прекрасных форм было таким, что я еле сдерживала слезы восторга и чувствовала, как мое сердце рвется из груди. Неизвестно откуда пришло ко мне понимание, что это собрание красоты принадлежало моему отцу, что мать моя никогда не заходила в эту комнату (а братья – тем более!) и что здесь богатств больше, чем в сокровищницах иных высокородных селебритов…

Выше сил моих было расстаться с дивным видением, но трезвомыслящий кусочек моего мозга уже отчаянно призывал меня образумиться и вернуться на крышу, где уже, верно, няня сбилась с ног, полагая меня похищенной небесными духами или свалившейся со стены.

Шаг за шагом я отступала к двери, не в силах отвести глаз от буйства форм и красок и наконец оказалась за порогом комнаты. Аккуратно прикрыв за собой дверь, я зашагала по коридору и думала, что объясню свою внезапную отлучку нуждами естества. И в спешке я вовсе не заметила, что коридор, которым иду, гораздо длиннее и освещеннее, к тому же устелен шерстяными дорожками. Этот коридор привел меня вовсе не в западную башню, а в студию, где мои братья обучались фехтованию!

Они-то и изумились больше всего, когда из-за колонны выскочила их сопливая сестрица с зачарованным блеском во взгляде. Наш кастильон по старинке делился на мужскую и женскую половины, поэтому мое появление братья сочли дерзостью, которую надо примерно наказать.

– Ах ты дрянь! – воскликнул Франко и замахнулся учебной спадой, будто намереваясь снести мне полголовы.

– Как ты посмела сюда проникнуть, капра криворогая? – завопил Фичино, который вообще-то не отличался воображением, и его сравнение меня с козой можно считать верхом творческой мысли.

– Фермаре, остановитесь, благородные мессиры! – воскликнул учитель фехтования, подтянутый красавец с маслеными глазами.

 – Доминика Норма почтила нас своим присутствием, а это большая честь!

И он отвесил мне наиучтивейший из всех поклонов.

Фичино фыркнул:

– Эта тощая крыса даже не имеет права именоваться доминикой!

– Ваши слова недостойны воина, мессире Фичино, – сказал учитель, глядя при этом на меня так, что мне показалось, будто его взгляд теркой дерет мои щеки. – Доминика Норма такое же дитя кавальери Томмазо, как и вы.