Князь Рысев 3

Тупой кончик учебной шпаги в руках женщины вмиг оказался у самого горла несчастного – перетрусив, задрав голову, он испуганно смотрел сверху вниз на клинок.

И на улыбку самодовольной Романовны. Словно решив дать ему шанс, она отскочила, лениво размахивая оружием – и доходяга нырнул за лежащим у ног оружием, надеясь подлостью купить победу.

Это он зря…

– Чему я вас учила, мальчики? – задорно, с притворной строгостью спросила она у аудитории. – Что отвага пишется с буквы О!

Описав красивый, ровный круг клинком, она ударила наотмашь и плашмя – доходяга, сбитый с ног, грузно рухнул на пол, решив, что настало время принять поражение.

Орлов зверел не по часам, а по секундам. На миг мне причудилось, что где-то в крови белобрысого мажорчика есть испанские корни. С трудом сохраняя последние остатки спокойствия, он отчаянно злился неудачам. Они приводили сына судьи в неистовое бешенство. Едва ли не с рычаньем, восстановив равновесие, он снова оказался в боевой стойке. Ударил шпагой перед собой, а мне подумалось, что несчастный обезумел – словно записав воздух во враги, он отвесил ему еще одну хлесткую, но бесполезную затрещину.

Полоска его маны дрогнула, догадка случившегося ударила меня мгновением позже, и я не успел среагировать. Призрачная, гремящая цепь, родившаяся из родового заклятья жадными до чужих рук и ног кандалами потянулась к женщине.

Чтобы в тот же миг рассыпаться в прах. Красными искрами, будто сгорая, она растаяла, не оставив и следа.

Николаевич лишь наставительно погрозил пальцем – не Орлову, всем нам.

– Никакой магии в стенах учебного заведения. Только на практике, дуэлях и полигоне. Вам ясно, молодые люди?

Романовну нисколько выпад мажорчика не удивил. Не раствори чужого заклятья… а кто его растворил? Я не знал, ну да и черт бы с ним. Не сделай этого таинственный некто, так она нашла бы способ увернуться.

Конечно, с двумя-то сотнями очков в ловкости и с доминированием по уровню, еще бы она этого не сделала! Ясночтение вытаскивало ее подноготную, выкладывая передо мной.

– Она пишет, – вдруг сказал мне Дельвиг, дернув за рукав.

– Что?

– Она пишет, – повторил толстяк и кивнул на Валерьевну, уставился мне прямо в глаза и сказал по новой. – Она пишет, понимаешь?

Я не понимал, но то, что наш поэтичный жиробас что-то этакое разглядел в ее необычном стиле фехтования, должно было навести на мысли.