Исповедь Самбервилля

Пауза затянулась надолго и вздохнув, он заговорил снова:

– Таинство исповеди и все такое? Я хорошо подготовился.

– Все верно. Ты можешь рассказать все, что тебя беспокоит, господин мэр, – кивнул монсеньор.

В своих ладонях он крепко сжимал небольшой деревянный крест.

– О, я и не надеюсь на индульгенцию. Это было бы неслыханной щедростью раздавать прощение убийцам.

– Каждый сын божий заслуживает на прощение…

– Что вы знаете, о любви до гроба? – перебил священника Мэр.

Ему хотелось совершить то, что он задумал, и покинуть эту давящую своими темными стенами, комнатку.

– Хотя у кого я спрашиваю? Для тебя нет другой любви, кроме как любви к Господу Богу. Но у меня не было другого выхода. Я встретил его в тот момент, когда остро нуждался в этом. Он стал моим учителем, духовным наставником и открыл глаза шире на этот грязный мир. А деньги? Деньги, которые он платил мне, по сути, за то, что и так мне нравилось, хватило бы на всю оставшуюся жизнь.

– Что он заставлял тебя делать?

– Я разве сказал, что меня кто-то заставлял?

В голосе Мэра послышались нотки возмущения.

– Ты сказал, что у тебя не было другого выхода. Выход есть всегда…

– И это говорит мне человек в рясе? Вместо того, чтобы спать с лучшими женщинами мира, касаться их манящих тел, пить дорогие напитки, жить в свое удовольствие, ты, монсеньор, существуешь в этом прогнившем храме и выслушиваешь бред грешников. Может быть, ты извращенец? Тебя возбуждают рассказы падших женщин? То, как они изменяют мужьям, а после, изменяют любовникам и плачут на твоем плече, вымаливают прощения, при этом касаясь своей упругой грудью?

Мэр и сам не понимал, почему так вспылил, но это был его храм.

Здесь все принадлежало ему. И он знал, что все, что он скажет, будет выслушано. Внимательно и безукоризненно.

– Я служу Всевышнему и помогаю заплутавшим душам. Мне кажется, твоя душа так же потеряла путь к светлому, – спокойно ответил святой отец, хотя крест в руке с силой вжался в кожу.

– Душа… Ты как старый, заезженный проигрыватель.

Пластинка порядком истаскалась, исцарапалась, а ты все так же продолжаешь настойчиво скрести по ней иглой, раздражая своим истошным скрипом всех адекватных людей. Но я тот, кто с легкостью может скинуть звукосниматель и все прекратится.

Мэр прикрыл на секунду глаза. Он пробовал на вкус мимолетный страх, который чувствовал нутром.

Чужой страх был для него наивысшим кайфом: лучше любых наркотиков и ярче любого оргазма.