Пустые комнаты

Какой-то старик за соседним столиком заунывно пересказывал другому старику самый нелепый эпизод очередного сериала. Это окончательно превратило мой обед в скучнейшие похороны бургера, картошки и трухлявого салата.

* * *

Успело стемнеть, когда я въехал на Макинак – мост длиною в пять миль через пролив Макино, в котором соединялись два пресноводных озера из цепи Великих озер – Мичиган и Гурон. По мою правую руку мерцал Макино-Айленд. Я опустил стекло, и в салон ворвался холодный ветер. До постройки моста здесь была паромная переправа, а еще раньше часть Мичигана оказывалась отрезана от мира в зимнее время.

Перед пунктом взимания платы за проезд по мосту образовалась очередь из семи автомобилей. Головная боль, с обеда набиравшая обороты, теперь ощущалась резким покалыванием на корне языка, будто металлические контакты батарейки. Я не мог залить боль, не мог сосредоточиться. Сто миль до Парадайса. Полтора часа за рулем. Исключено. Мне нужен был восьмичасовой сон.

Я заехал на парковку первой попавшейся на пути гостиницы Сент-Игнаса.

Немая пустота коридора поглощала звук моих шагов, а где-то там, впереди, сияла алая надпись «ВЫХОД».

* * *

Над кроватями висело по абстракции, которые я счел умеренно оскорбительными. Не хватало какой-нибудь работы Томаса Икинса, скажем, его «Шахматистов», чей реализм заставил бы меня сомневаться в реальности стеганого покрывала и штор с цветочным орнаментом.

На ходу срывая защитную мембрану и забрасывая в рот сразу две таблетки аспирина, я прошел в ванную комнату, смыл их водой из-под крана и умылся.

Затем пустыми глазами уставился в далекое ничто. Меня не покидало ощущение, что еще чуть-чуть – и я проснусь дома, на часах снова 7:31, а Гилберт посапывает у меня в ногах. И все это окажется просто дурным сновидением, дикой, бессмысленной, жестокой чепухой.

* * *

Приняв душ, я встал перед зеркалом. Волосы отяжелели от воды; высохнув, они пойдут волнами, словно рожь под порывами ветра в солнечный августовский полдень. Рослое, широкоплечее отражение равнодушно уставилось на меня в ответ сквозь пар, заволокший зеркало.

Мне исполнилось тридцать пять, я пережил своего отца уже на два года. Хотя я не держал в доме ни одной его фотографии (думаю, Зак тоже, а вот у матери наверняка где-нибудь остался семейный альбом, в котором есть снимки отца, пусть она никогда не предложит полистать его, а я не попрошу об этом), мне не нужны были фотографии, чтобы помнить его лицо – достаточно посмотреться в зеркало.