Грибник

– Думаешь, мне на кислоту деньги нужны? – обиженно спросил Намыленный. – Я такого не употребляю. Так, растаманю потихоньку. Косяк забить, пыхнуть слегка – это мое. А по вене не гоняю, – настойчиво повторил он. – И капитал кое-какой у меня у самого есть. В этом году уже нарыл немного. Открыли сезон, ходили копать с Герычем и чуваками из общаги. Сашка Хромой был, Валерка Косой и Толька Дальтоник. И сразу фортануло. Смотри, что имею.

Намыленный достал сильно поцарапанный алюминиевый портсигар с остатками анодированного покрытия, осторожно открыл.

– Во, щелкни глазом! – сказал с гордостью. – Видал?

– Золото, – зачарованно произнес Алмаз.

– Зуб ржавый, – с гордостью высказался Намыленный. – Немецкий. Эдик тебе не нищий, не утырок последний. С немца зажмуренного снял. Сам выкопал. Только дешево не отдам, буду жать, пока настоящую цену не получу. Продаю дорого, потому, что покупатели богатые, а Эдик бедный. Сейчас мало, что находится. Все рвут в леса – копать, все уже перекопано.

– А Артурка в театр поступил, – сообщил Алмаз.

– Первым любовником что ли? – рассеянно спросил Намыленный. – Я тоже в Среднем театре трудился, пока здоровье позволяло. Рулез этот знаю – прогон-перегон, творческий процесс, все дела.

– Ты же в котельной там работал! – с возмущением воскликнул Алмаз.

– Ну да, в котельной самое творчество, – скептически заметил Артур.

Их слова Намыленного вроде бы нисколько не смутили.

– А я в театре в библиотеку оформился, – счел нужным объяснить Артур. – Библиотекарем. Стану сидеть там и писать стихи, кроткий, как микроб.

Недавно он решил устроиться на официальную работу, такую же, как у всех – захотелось. И оказалось, что работать Артур желает и согласен только в театре. Служить в театре!

– Я книжный червь, а не грибной, – добавил он. – Не предназначен для работы на свежем воздухе.

Намыленный, похоже, не обратил внимания на его слова:

– Ладно, чуваки, – сказал он.

Артур тоже с облегчением взялся за свои чемоданы. Похоже, что с переменой подъезда возникали новые дворовые связи. Или, точнее, возобновлялись старые.

Лестница, которая, надобно отдать справедливость, была вся умащена водой, помоями и проникнута насквозь тем спиртуозным запахом, который ест глаза и, как известно, присутствует неотлучно на всех черных лестницах петербургских домов.