Отпущение грехов

Причем Исмаилу все равно было спать теплее, потому что, во-первых, он был меньше и его «честной» половины хватало, чтобы укрыться целиком, а у отца Василия то торчала снаружи широкая поясница, то выпирал из-под бушлата живот. Никогда раньше он не думал, что живот может мерзнуть.

Ну и еще было обстоятельство. Сапоги отца Василия так и остались лежать там, где он их снял, когда хотел слазить в воду за медведевским ружьем, – слишком уж спешно пришлось удирать от ОМОНа. И теперь священник нет-нет да и поглядывал на аккуратные, как с выставки, ботиночки муллы, искренне сожалея, что они на шесть размеров меньше, а потому их никак нельзя разделить по-братски.

– Вот скажи мне, Исмаил, – печально вздыхал он. – Почему русский человек всегда остается без сапог? А всякие там мусульмане и одеты, и обуты, да еще и одеколоном за двадцать баксов пахнут?

– За пятьдесят, – обиделся мулла.

– Тем более.

– Головой надо думать, батюшка, головой, – нравоучительно постучал себя пальцем в некогда бритый, а теперь поросший черным колючим ежиком череп мулла.

– А почему это, по-твоему, она именно «там» живет? – пришла очередь обидеться отцу Василию.

– А потому, что у вас, русских, все через это место делается.

Священник тоже захотел ответить какой-нибудь гадостью, но сдержался. Сам виноват, да и не так уж не прав был Исмаил.

* * *

Лишь на третье утро, на третьи сутки полной голодухи, когда кишки, казалось, стали совершенно стерильными, Исмаил вздохнул и произнес:

– Ты, наверное, прав.

Священник задумался. С одной стороны, теперь, спустя изрядное время после отчаянного бегства, опасность поимки ему и самому стала казаться какой-то нереальной, а с другой – перспектива трехразового питания в одном из «бетонных ящиков» усть-кудеярского СИЗО выглядела теперь куда как привлекательнее, чем прежде. Но он отдавал себе отчет, что это все – иллюзия, очередной глюк изголодавшегося желудка и слабого духа.

– Давай попробуем, – после длительного молчания кивнул он. – Надеюсь, что мы об этом не пожалеем.

* * *

Когда они, где по пояс в воде, где продираясь сквозь колючий шиповник и колкий, хрупкий камыш, вышли на берег, солнце уже поднялось и стояло почти в зените. Ближайшая к ним деревня оказалась недалеко, километрах в трех, и уже ласково манила к себе мыслями о краюхе ржаного хлеба и жбане парного молока.