Годен к строевой!

– А-а, ы-ы, ну ладно, – смирившись с неизбежным, капитан, привыкший опрокидывать и ломать всех и вся, спокойно заговорил: – Если бы не генерал, ты бы у меня…

– Или ты бы у меня, – перебил Простаков, находясь на волне душевного подъема и почуяв свободу, чем вызвал очередной заход зрачков за веки.

– Ты направляешься в учебную часть. Будешь сержантом. Командиром отделения.

– Сразу! – воскликнул радостный Леха.

– Через шесть месяцев, – больше никаких эпитетов Смирнов не добавлял. – Будешь химиком. «Зарин Зоманычем».

– А это кто?

– Вот там и узнаешь.

– Там через камеру Фрол сидит. Можно и его?

– Валетов? Ну какой из него сержант?

– Я буду за двоих. Я могу командовать хоть взводом, хоть полком.

Смирнов подошел вплотную.

– Мальчик, ты хозяйством своим научись командовать, когда ему лечь, когда встать, потом поучись лет пять в военном училище.

– Значит, если хрен стоит, то в училище не возьмут?

– Молчать! Забирай с собой этого полудохлого. И катитесь отсюда ко всем чертям!

Валетов не скрывал радости от того, что его выпускают и отправляют в учебку, да еще и с Лехой.

Отбывающие в часть стояли напротив капитана, оформлявшего бумаги.

Не скрывая улыбочки, Фрол нашептывал на ухо пригнувшемуся к нему сибиряку:

– Со мной в камере пацан сидит. Говорят, что он десять килограммов масла украл, но в это я не верю. Он волшебный…

– Как это?

– Чудной значит.

– Дурачок, что ли?

– Ну, типа того. В части его обижают. Попроси, чтоб задержали здесь подольше. Ему тут лучше.

– Товарищ капитан.

– Чего.

– Подержите соседа Фрола подольше. Его в части обижают. Ему здесь лучше.

Капитан перестал писать и задумался.

– Запросто. Держать – не отпускать. Если он еще расскажет, кто его обижает.

– Ему в санаторий надо.

– Ну-ну, может, тогда и в санаторий устроим.

Ехать никуда не пришлось. За новобранцами, успевшими ознакомиться с современными реалиями гарнизонной губы, пришел маленький, ростом с Фрола, сержант с двумя фуфайками под мышкой.

Нагловатая, со вздернутым курносым носом физиономия щеголяла ярко-красными губами, прямо как у девушки. Афганка, осветленная хлоркой, ладно сидела на крепком торсе, укороченные кирзовые сапоги сверкали, кепочка отутюжена, звездочка на лбу горит. Почти как у Пушкина: «…месяц под косой блестит, а во лбу звезда горит…», но то про Царевну Лебедь сказано.