Пустошь. Нулевой круг

Шиго не поднял ногу с моей головы, пока не просвистел последний удар.

Глава 7

Солнце жарит просто немилосердно – середина сухого сезона, а в этих руинах негде спрятаться, пока оно стоит так высоко. Разве что лечь навзничь в совсем короткую тень у стены. Обычно жители деревни не носят головных уборов, разве что некоторые охотники, уходя далеко в пустоши, иногда обматывают лицо платком от пыли. Но те же караванщики покрывают схожим, но более длинным платком не только лицо, но и голову. А жители других селений, я видел, даже носят особые шляпы из рафии.

Пожалуй, мне тоже нужно подумать о платке или шляпе. Возможно, дело привычки, но я просто чувствую, как мозги варятся на солнцепёке, скоро закипят и выплеснутся через уши. Может быть, Тукто легче переносит этот палящий зной, но с моим темным волосом это настоящее испытание. А ведь у дяди Ди волосы вообще чёрные!

– Эй, Тукто! – окликнул я появившегося наконец внизу пацана.

Тот было закрутил светлой, почти белой, как у всех в его семье, головой, но всё же сумел заметить меня.

– Вот это ты забрался!

– К делу, – кратко сказал я, в последний раз оглядываясь над выступом стены на виднеющуюся вдали деревню. Никого нет в этих раскалённых руинах. И это отлично.

– Как скажешь, Леград, вот корни, – парень бросил себе под ноги сначала большой, затем маленький мешочек, – вот красная сыромять. Твоя очередь.

– Хорошо. – Я показал пальцем, чтобы он не ошибся: – Обернись влево. Видишь второй этаж, треугольное окно?

– Вижу, – кивнул Тукто, бросив короткий взгляд на нужное окно, и снова повернулся ко мне.

– Тебе туда. – Я снова ткнул пальцем. – Лезь.

– Я надеюсь, ты не задумал такую глупость, как обман?

Тукто недоверчиво нахмурился, пытаясь сделать во мне дырку взглядом голубых глаз. Они сейчас особенно выделяются на тёмном загорелом лице, покрытом пылью. Сам я наверняка выгляжу не лучше, разве что глаза серые, как у мамы.

Слишком он разговорчивый стал, с утра таких вопросов не было.

– Нет, лезь давай, – буркнул я, начиная спускаться.

За последний месяц, минувший со дня экзекуции, я осознал, что такое по-настоящему голодать. Не стоит и вспоминать моё старое нытьё о житье впроголодь. Только теперь я понял, что такое хотеть жрать. Постоянно, с самого утра и до ночи, когда ворочаешься на шкурах, пытаясь уснуть под сосущее чувство голода в животе. О подкормке от дяди Ди тоже пришлось забыть – только паёк от деревни за общинные работы.