Пустошь. Нулевой круг

– Вот это да! «Уважаемый»! Да меня так не называли уже, наверное… Да ни гарха меня никогда здесь так не называли! Кто там такой умный и вежливый припёрся? – В темноте загремело, что-то упало, и в полумрак возле циновки вышел Орикол. – Ты кто такой, молокосос?

Орикол был жутко грязен. После его появления вонь стала так сильна, что буквально резала глаза. Он бы хоть циновки скатал, чтобы ветерок не только избавлял от жары, но и проветривал дом. Но учителю, похоже, было всё равно – он к этому привык. Одет он сегодня был в широкие кожаные штаны и дорогую выбеленную тонкотканую рубаху с длинными рукавами.

Когда-то дорогую. Сейчас она была черна от въевшейся пыли и покрыта пятнами пролитого на неё вина. А ещё Орикол был бос, как последний бедняк нашей деревни. Ведь даже я, главный оборванец среди мальчишек, ходил в мокасинах. Давно не бритый и не стриженный, с сальными чёрными волосами, в которых добавилось седины, учитель слабо напоминал того человека, которого я когда-то впервые увидел у костра в центре деревни.

– Я Леград, – сказал я и, не видя понимания в мутных глазах успевшего опохмелиться учителя, уточнил: – Сын Эри и Римило.

– А? А! Ага. Помню. – Орикол задрал голову и стал чесать обеими руками шею под короткой неряшливой бородкой. – Чего тебе нужно от меня, мелкий?

– Прошу вас выдать мне наставление по Закалке меридианов. – Не дождавшись ни звука от деревенского учителя по Возвышению, я продолжил: – Моя десятая зима уже наступила, вы должны меня учить.

Конечно, мама советовала не искать проблем, но злость на всех в деревне, а на него в особенности, жгла язык.

– Кардо дружески посоветовал мне не учить тебя. – Орикол пожал широкими плечами.

Он, к слову, был удивительно могуч телом. Казалось бы, пьёт каждый день и не выходит из своего дома неделями, а по-прежнему перевит мышцами, как и тогда, когда мы приехали сюда.

– Твой отец был невероятен и достоин моего уважения. Но этого мало, чтобы искать неприятности на свою голову, пуская тебя на занятия. – Орикол помолчал и продолжил, грязными пальцами расчёсывая бороду непонятного в этом полумраке цвета: – Вот твоя мать хороша, почему она не пришла ко мне просить за тебя?

Я рявкнул:

– Ах ты!

А затем буквально зажал себе рот, сдерживая все те ругательства, что лезли из меня после этих гнусных слов.

Заставил себя глубоко дышать, невзирая на вонь, чтобы успокоиться и не броситься на этого грязного алкаша.

– Га-га! – противно заржал, словно мул из обоза, Орикол.