Зона Комфорта

Солома зашевелилась, вспучилась и из скирды, кряхтя, стал выбираться человек. Риммер опустил винтовку. Мы оба сделали по шагу назад. Человек оказался военным. Рослый детина в мятой гимнастерке, с одутловатым исцарапанным лицом, буйно-кудрявый, с беспокойными глазами.

Он виновато развел большими руками:

– Господа-а…

Риммер сузил глаза:

– Погоны где потеряли, Оладьев?!

На плечах у кудрявого было пустынно, на правом торчал выдранный углом клок материи, махрились обрывки черных ниток.

– С мясом оторвал! – Я разобрался в ситуации и спросил у Риммера: – Он что – нашего взвода?

Тот молча кивнул.

– А винтовка твоя игде? – язвительно поинтересовался я.

Не дотянув, конечно, до неподражаемой интонации Бориса Бабочкина в великом фильме братьев Васильевых.

Оладьев вытянул шею, поднялся на цыпочки и стал озирать окрестности. Явно формально, безо всякой надежды отыскать брошенное в приступе паники оружие.

Немолоденький, постарше большинства во взводе. Плотный и, наверное, сильный физически.

Странно, что он, такой видный да кудрявый не запомнился мне ни на марше, ни в вечерней сшибке, ни в утреннем бою.

– Пошли, – сказал я ему, – отведём тебя к штабс-капитану Белову.

Оладьев понуро двинулся вперед. Покорный, как старый слуга Фирс.

Мы обогнули скирду и вышли к заждавшимся нас у телеги офицерам и юнкеру.

– Вот, господа, какую крысу из соломы выковыряли! – Риммер толкнул Оладьева в спину.

Тот на толчок прикладом и на крысу – ноль реакции, улыбнулся виновато, кривенько. Губы его змеились.

Блондинистый Жогин помрачнел дальше некуда:

– Я догадывался, что ты с гнильцой, Петя, но чтоб до такой степени.

Обратно по полю, но в сторону другой окраины села, к кладбищу

тронулась наша процессия. Мальчик теперь шагал сбоку от телеги, изредка подстегивая вожжами неспешную лошадку. Остальные шли порознь, только за понурым Оладьевым неотступно следовал Риммер с винтовкой наперевес.

Прижившийся в организме самогон действовал умиротворяюще.

«И меня могли как Коняева, – подумалось философски. – Стукал бы сейчас сапогом по спицам».

В комиссарской кожанке я истекал потом, осязаемо едким. Спина и плечи, натруженные мешком и винтовкой, чесались.