Здесь русский дух…

Еще не старик, – усмехаясь, произнес мастер.

Да, до старости Платону было еще далеко. Его глаза так и светились живостью, ясностью, и лишь иногда затуманивались грустью или же наливались кровью, когда мужчина бывал зол.

И походка у него молодая, твердая, и сам он молод, крепок, словно могучий кедр, растущий у Платона на заднем дворе. Он не любил хвастать силой, но иногда в минуты душевного подъема мог продемонстрировать свою мощь соседям. Брал, к примеру, кочергу и завязывал ее в узел, а потом просил, чтобы кто-нибудь этот узел развязал.

У мастера было вечно опаленное печным жаром строгое лицо и пшеничные волосы. При всем своем богатстве он носил простую одежду. У кузнеца, говорили в народе, раз стукнул – гривна. Летом – обыкновенная посконная рубаха навыпуск и холщовые штаны, а по праздникам – легкие сапоги с нашитыми подпятниками. Зимой – овчина, волчья шапка и ботинки – унты.

– Пошли тогда в кузницу, а то у меня уже мало времени, – сказал Федор Опарин.

Платон недовольно глянул на него из-под лохматых бровей и пробурчал:

– Если нет времени, то зачем тогда примчался? Будешь наверняка торопить, и какая тогда работа?

В отличие от многих своих соседей, ютившихся в ветхих избушках, семья мастера жила в светлой большой красной избе с трубой, хотя они, как и многие здесь, начинали с обмазанного глиной сарая. Прибыли-то на подводах зимой. На дворе лютый мороз, птицы на лету дохнут от холода. Это вам не родная Псковщина, где зимы мягкие и с оттепелями.

Надо было с чего-то начинать. Рубить клеть – занятие долгое. Пока поставишь избу, так вообще вечность пройдет. Мороз крепчал. Кто-то стал отогревать землю кострами и рыть землянки. Другие, в том числе и Кушаковы, решили строить временные жилища, которые и сейчас кое-где стоят как напоминание о трудных временах. Плетневые сараи, овины и крепости и теперь служат людям, выглядывая из-за стоящих вразбежку изб.

– Ты б кваском меня, что ли, угостил.

– Марфа, где ты там? – громко позвал жену кузнец. – Дай гостю квасу напиться.

Тут же на крылечке появилась невысокая юркая жена с ковшом в руке.

– Доброго тебе здоровьица, барин, – поклонившись в пояс, произнесла она, чем смутила Федора.

– Да какой я тебе барин! Служивый я, – обиделся он.

Женщина только улыбнулась. Дескать, да вижу я, из каких ты людей.