Бездна

Однако, что меня удивило больше всего, так это творения самого Людвига. Ни одно из них не было дорисовано – лишь наполовину раскрашенные лица, пейзажи, словно мир на этих картинах разваливался на куски, что растворялись в небытие. Я где-то слышал, что любой пейзаж, ландшафт, отраженный на холсте – автопортрет. Картины отражают душевное состояние художника, то, что его гложет. Это можно заметить невооруженным глазом: какого цвета краски использует, мрачный ли сюжет, лёгкие мазки кистью или может усиленные нажатия на холст.

– Вы не против, надеюсь? – он с надеждой в глазах взглянул на меня.

– Если вам так удобнее, то пожалуйста.

– Нет-нет, это по другому поводу, – Людвиг сел в кресло рядом с диваном. – Я не работаю, когда пьян.

– И правильно. Ни к чему хорошему не приведёт.

– Может, поэтому у меня ничего не получается.

– Что вы! – возмутился я. – По-моему в них есть своё обаяние.

– Ну, мне они совсем не нравятся. Хотел бы сжечь их, но жаль потраченного времени.

Мы на некоторое время замолчали. Наконец, он повернулся ко мне.

– Может, начнём работать?

– Пожалуй, – пожал плечами я и встал.

Людвиг отвёл меня к окну и усадил на старую табуретку рядом, приказав смотреть в окно, откуда мне в глаза бил яркий солнечный свет. Он поправил моё положение головы и приступил к рисованию.

Сначала он просто смотрел на меня, что-то измеряя. Потом повертел головой, даже пару раз передвинул мольберт. В конце концов Людвиг всё же решился взять в руки кисточку и краски. Гуашь. Тёмная и склизкая. Мне больше нравилась акварель – в ней с виду не так много зла скрывалось.

Он принялся рисовать. Отложил краски и взял карандаш. Сделал пару набросков, выбросил их, потому что ему не понравилось. Нарисовал нормально и вновь в его руках оказалась палитра и толстая кисть.

– Да что ж такое?! – он, похоже, перерисовывал картину прямо там, на холсте. То ему не нравился цвет, и он уходил к большому шкафу с полупустыми банками с красками всех цветов, которые я только знал: и основные, и тонкие оттенки от терракотового, до индиго и персикового. Никогда мне не доводилось видеть столько яркости в одном месте. Жаль только, что Людвиг в итоге выбрал две серые банки и одну грязно-жёлтую.