Жертва первой ошибки

Все равно сильные мира сего сделают как хотят, а если Ирина попробует помешать, то ее просто раздавят, а для гарантии и ее ближнее окружение, а он не хочет спустить свою карьеру в унитаз из-за строптивости жены.

Ссора была ужасная, и Ирина тогда впервые почувствовала омерзение оттого, что связала свою жизнь с таким ничтожеством, но быстро загнала это неприятное чувство в подсознание. Ведь самое страшное для женщины – это остаться одной, не правда ли? Ведь то, что у тебя есть муж, видят все, а что он трус и холуй, видишь только ты, поэтому надо, как пел Высоцкий, «стиснуть зубы да терпеть».

К счастью, муж сам ушел, а то она бы до сих пор терпела, и страшно подумать, во что бы превратилась.

Карьера Макарова развивалась стремительно, и вскоре Ирина стала для него совсем мелкой сошкой, но, если изредка приходилось сталкиваться, он всегда улыбался, называл ее по имени и отчеству, будто она и не пыталась никогда ему перечить. Порой ей хотелось думать, что он тогда внял ее доводам и процесс заволокитился до ее декрета по чистой случайности, но из надежных источников она знала, что Макаров высоко взлетел именно потому, что точно знает, кого можно привлекать к ответственности, а кого нет.

Например, детки первых лиц могли хулиганить как хотели и спать при этом совершенно спокойно. И расхитителям социалистической собственности выше определенного уровня тоже было особенно не о чем волноваться.

С годами он не расплылся, как многие высокопоставленные чиновники, а наоборот, стал суше, резче, интереснее, а манеры сделались еще тоньше и обходительнее.

Про себя Ирина называла его «царедворец». Возможно, он бы принял ее и вник в проблему, все же при всем своем холуйстве Макаров был очень даже не дурак, но Ирина не хотела ни при каких обстоятельствах быть обязанной ему.

– Ах, Гортензия Андреевна, он прислушивается только к сильным мира сего, нам с вами нет смысла даже пытаться.

– Очень хорошо, – сказала учительница, – потому что я бы предпочла не возобновлять общения с этим семейством.

– А что так?

– Злословить не хочу, а хорошего сказать нечего, – отрезала Гортензия Андреевна и принялась яростно вязать свой носок. Спицы угрожающе позвякивали.

Ирина взяла рубашку Егора, к которой уже три дня руки не доходили пришить пуговицу.

Карьера Макарова и правда стартовала с поимки маньяка. Повезло ему, что душегуб объявился именно в городишке, куда Федора Константиновича распределили после университета, иначе сидеть бы ему в той дыре не пересидеть.