Дети Аллурии. Штурм

Тавни вдруг заметила, что все это время по каменистой земле Острова они шли не домой, а вглубь его, отдаляясь от берега и города. Стормара и его дочь стояли перед большой скалой, в которой ветер за долгие годы выточил подобие человеческого лица – ее звали Каменным Мудрецом, и Гроулис часто приходил сюда молчать и созерцать. Стормара, запрокинув голову, уставился в темные глазницы, маленький и хрупкий перед такой громадой, а затем подошел ближе и положил руку на темно-красные камни, слагавшие мудрецу что-то вроде бороды.

– Ну и что же мне делать? – бормотал он, обращаясь к немым камням. – Это и есть знак? Но если так, то я не совсем понимаю, что мне делать теперь. Объясни, покажи, разжуй дураку…

– Ты говоришь со скалой? – спросила Тавни, когда Стормара вернулся к ней.

– Не со скалой – с Островом, – как ни в чем не бывало ответил он. – Вообще-то для этого скала не нужна, но мне нравится Мудрец за его сходство со мной, что ли.

Тавни нахмурилась, едва сдерживая раздражение.

– С Островом?

– Я вроде тысячу раз рассказывал, что любое место, где живут люди, и само становится живым, – не оборачиваясь ответил старик.

– Это же все сказки! – раздраженно ответила Тавни; такие моменты, когда Стормара выкручивался из неудобных ситуаций при помощи безумного поведения, всю жизнь выводили ее из себя. – Сам только и твердишь, что все, что ты говорил – сказки и выдумки.

– Сказки так сказки. – Он вдруг обернулся и устало посмотрел на нее. Его холодные глаза снова стали глазами Сказочника – и он постарел и осунулся.

– Будет ли в моей жизни такой день, когда ты и Гроулис перестанете говорить дурацкими загадками, как будто я младенец и все равно ничего не понимаю?

Стормара пожал плечами и направился домой.

Ночь заунывно и протяжно взвыла. В ее крике было что-то от скрежета металла, воя большого зверя и ворчания морской волны – и странный этот крик разрезал тишину, и лунный свет, и сон Отщепенцев, и покой воронов, угомонившихся к ночи.

Оно шло, темно-серое, выбрасывая из бесформенного тела на мощеную дорогу толстые ноги. Не гладкое, не мохнатое, не чешуйчатое, не пернатое, но живое; не отвратительное и не угрожающее, но приближаться к нему было страшно. Ползти ему было тяжело – с холки до кончиков лап оно было увешано каким-то мусором, железом, тряпьем и бог еще знает чем – в свете тусклых фонарей разглядеть было трудно.