Торговец отражений

Парень поднялся на локтях, бестолково посмотрел на текст, показавшийся ему уже набором слов, поднялся с пола, чуть не упав, и обнял Грейс. Ей показалось, что тело Осборна стало холодным и легким.

– Пойдем отсюда. Больше не могу.

Грейс помогла собраться, привела в порядок вещи, накинула на дрожавшее даже под остальной одеждой тело Осборна куртку и пригладила растрепавшиеся волосы. Казалось, музыка, которую не слышал никто, кроме Грейс и нескольких незнакоцев, высосала из него всю жизнь.

– Ты был прекрасен сегодня, – сказала Грейс.

– Недостаточно. Нужно больше души, еще больше, – прохрипел Осборн.

– Тебе нужно приберечь ее. Тебе еще долго жить.

Осборн склонил голову в согласии.

Когда они спустились на первый этаж, увидели, что ждал их уже не один Шеннон, а еще и Руби, очень упорно помогавшая ему подтянуть французский язык.

– Вы как-то долго, – сказала она, оторвавшись от занятия, вытерла губы, а потом оглядела Осборна и воскликнула: – Оззи, боже, с тобой все в порядке?

Осборн был бледнее мертвеца.

– Я устал, – прохрипел он и выбежал на улицу, не взглянув даже на Шеннона, который протягивал ему пакет с круассанами. Грейс перекинулась парой слов с Руби и вышла следом.

Ластвилль успел выплакать недельную норму слез за час. Улицы утопали в лужах, а брусчатка стала скользкой. Но Осборн не обратил внимания ни на что. Мир после музыки переставал существовать.

– Подожди, не иди один! – Остановила Осборна Грейс. А он и не уходил. Уже ждал у фонаря.

Осборн не в состоянии быть в обществе после транса, но Грейс составить ему компанию на кампусе не могла. Осборн должен был побыть один. Ему это необходимо больше воздуха, больше страха и отчаяния ненужности. А Грейс ждала Руби.

Осборн попрощался с ней на остановке. Всю дорогу молчал, рассматривал покрасневшие от игры пальцы и о чем-то думал, но эти мысли были недоступны Грейс. Осборн неуверенно попросил оставить его одного, хотя понимал, что она уже предугадала.

Грейс шла рядом и не спрашивала ни о чем, иногда только посматривая на его лицо. В глазах Осборна читалось самоотречение такой степени, что любое неосторожное движение могло повлечь за собой последний шаг. Была в его мученичестве красота, обыкновенному глазу незаметная.

– Знаешь, когда я в школьные годы играл один и для себя, было легче, – прошептал Осборн. – Может, я вообще не очень хорош? Я даже и не знаю, что скажет какой-то судья на шоу талантов.