Искусство обольщения

Напоследок, пристроив пару небольших подушек, он отошел на несколько шагов и, видимо, остался доволен результатом.

– Ложись, – скомандовал он, указав на диванчик.

Для позирования Нина надела длинное платье из тонкой шерсти с меховой отделкой благородного цвета индиго, который придавал загадочный оттенок ее черным волосам, а синие глаза делал бездонными. Лечь на сомнительные тряпки в таком шикарном платье было бы кощунством, о чем она и сообщила Максу.

– Кто сказал, что ты будешь в платье? – удивился он, – конечно, снимай его.

– Как…, снимай? – в свою очередь удивилась Нина, – ты хочешь сказать…

– Ну да, – нетерпеливо объяснил художник, – вся соль в игре разноцветных бликов на обнаженной коже. Я же не фотограф! Давай, снимай скорее! Приступим.

– Я отказываюсь, – с видом оскорбленной королевы заявила Нина.

– Отказываешься? – не понял Макс, – Как, отказываешься? Почему? Ну, прошу тебя, не упрямься. Нужно всего лишь побыть в неподвижной позе некоторое время…

– Ты не говорил, что побыть в неподвижной позе нужно будет голяком.

– Мне в голову не могло прийти, что это тебя смутит!

– А ты как думал! – возмутилась Нина, – я же не какая-нибудь шлюха!

Уговоры и протесты продолжились. Максу пришлось употребить всю свою выдержку, задействовать дар убеждения и красноречия, и все равно, удалось добиться лишь того, что Нина согласилась остаться в белоснежном кружевном комплекте белья.

– Но это же не реклама трусов, это портрет! – настаивал художник.

– Или так, или никак, – упорствовала натурщица.

Макс уступил. Во-первых, устал, во-вторых, для первого сеанса сойдет: наметить контуры, сделать черновой подмалевок можно и так.

Он помог ей устроиться на диванчике, поправил драпировки, велел не шевелиться и приступил…

– Нет, так не пойдет, – нахмурился он через какое-то время, – этот чертов белый забивает все цвета. Не годится. Не то! Вставай, разомнись!

Нина была рада, что сеанс прервался. Ей совершенно не понравилось позировать.

Проклятый диван искусал ее своими злобными пружинами. Шевелиться нельзя, спина и бок затекли и одеревенели, в руках поселился целый муравейник. А глаза Максима ничего не выражают, ни искры чувств, хотя она лежит тут перед ним в одних трусах и лифчике, как яблоко на тарелке – бери и ешь. Уткнулся в свою картинку, и ничего не видит…

– Что, все? – с вызовом спросила она.

Макс не обращал на нее внимания и не отрывал взгляда от холста.