Хищная птица

К половине пути я успеваю отморозить все пальцы и посадить на коленку синяк, но раз уж ты решила залезть к кому-нибудь в комнату по водосточной трубе, нужно довести дело до конца. Иначе стыд тебе и позор.

Меж тем в моем воображении вышеупомянутая труба уже оторвалась от стены и падает на землю. Спасибо, я уже однажды пробовала повторить полет Икара, прыгнув на самодельных крыльях с гаража. Если я, повелительница стихий, сейчас рухну и подверну лодыжку, это будет не только позорно, но и до крайности нелепо.

Добравшись до второго этажа, я останавливаюсь.

В окне виднеется Джейсон. Он крепко спит. Мне редко случается видеть его таким, потому что он с детства страдает бессонницей, а с тех пор, как меня забрали в Магонию, вообще почти не смыкает глаз.

Завораживающее зрелище… Что бы ему ни снилось, не хочется его будить.

Вот бы он всегда так мирно спал: никаких сомнений, никакой паники, никакого беспокойства по поводу и без.

К несчастью, он только и делает, что беспокоится за меня. Бывает, уставится в никуда, а сам в это время собирает всякую там статистику, составляет какие-то бесконечные списки и рассчитывает вероятности… даже не представляю чего.

Временами, когда мы вместе, он будто витает в облаках, и, может быть, в этом виновата я сама. Может быть, это я витаю в облаках.

В Магонии меня считают избранной. Соблазнительный титул, а на поверку – полная чушь. Миллионы лет мифов и легенд. Тебя заставят во все это поверить, а потом убедят, что у тебя особое Предназначение.

Но вдруг избранной самой захочется выбирать свою судьбу? Вдруг она отвернется от своего Предназначения? Что тогда?

Я смотрю на Джейсона.

Я его избранная. А он – мой.

В полумраке его лицо выглядит так, будто его вырезали из дерева: под скулами залегли тени, нос крупнее, чем нужно, и больно уж кривой – хотя чему тут удивляться, он ведь четыре раза его ломал.

Каждая из этих травм была получена у меня на глазах, и в трех случаях из четырех – по моей же вине. (Что я могу сказать? С кем не бывает!) Мой взгляд задерживается на его длиннющих ресницах.

Эти ресницы – единственное, что в нем осталось от ребенка. Я знаю каждую отметину на его коже, будь то родимое пятно или «боевой» шрам.

Я знаю Джейсона Кервина не хуже, чем саму себя. А может быть, и лучше, ведь со мной за последнее время столько всего произошло. Он в отличие от меня ничуть не изменился, хотя сторонний наблюдатель, наверное, скажет, что, повзрослев, Джейсон очень похорошел.

Время идет.