Клаудиа, или Дети Испании. Книга первая

При этом ее движении край платья немного приподнялся, обнажив изящные лодыжки. Грациозным ленивым движением она опять взяла гитару и запела еще тоскливей:

Он, кто мог своею властью

сделать каждого маркизом,

графом, герцогом, прелатом,

командором иль магистром,

он, кто жаловал поместья,

титулы дарил вельможам,

умирает как преступник.

«Жертвуйте, кто сколько может!»[47 - Перевод М. Донского.]

Мануэль, опять вспомнив о проклятом письме, поцеловал ребенка в лоб и осторожно передал маленького Игнасио дуэнье, попросив ее уложить мальчика спать.

– Ты, в конце концов, накаркаешь мне беду, – сказал он и поведал историю с письмом. – Так что, ты, быть может, недалека от истины в своем романсе.

– Все может статься. И твой сыночек так и останется бастардом.

– Ах, Пепа, это совсем не шутки…

– Но кто здесь шутит? Дай мне папелито.

Годой дотянулся до столика, раскурил для Пепы длинную и тонкую севильскую сигарету и попытался оправдаться.

– Я, конечно же, предпринял кое-какие меры, но как доложить об этом королеве! Боюсь, она не решится сместить великого инквизитора, а тот, в конце концов, так или иначе получит ответ от Папы, и…

– А, Мануэлито, не сгущай краски. Королева все равно никому тебя не отдаст. Если только…

– Что, если только?..

– Если только ты не перестанешь время от времени спать с ней, – полные губы Пепы сложились в презрительную усмешку и она сняла ноги с его колен, дразнящее проведя при этом оголенной лодыжкой едва ли не перед самым носом Годоя.

– Но, глупышка, ты же знаешь… – с досадой встав начал Мануэль, ибо этот разговор повторялся с завидным постоянством.

– Все знаю, хабладорито, и даже больше, чем все. Только такое знание не нуга, и от него мне не слаще, – и Пепа вновь потянулась за гитарой.

– Пепа, прошу тебя, не надо, – поймал он ее сухие пальцы. – Пойми, пока я не найду какого-нибудь хода, чтобы отбить эту коварную атаку святош, мне не до веселья. Конечно же, при дворе я никому не подаю вида, но с тобой-то я могу быть откровенен, не правда ли? – Мануэль вновь сел на диван на этот раз вплотную к своей возлюбленной. Желание все больше начинало разбирать бывшего гвардейца.

– Твоя правда, хабладорито, твоя. Но у меня есть и своя.