Время последних

И за это ему надо сейчас отдать свою жизнь?

«Это безумие», – сказал себе Туров.

Это было безумием с самого начала, напомнил он.

– Туров! – злобный отчаянный крик раздался со стороны леса. – Зачем ты, скотина, выключил стерео? Ты хотя бы раз посмотрел на часы?!

Туров, удивленный, обернулся: среди синих стволов кремеров мелькнула грузная фигура Унбегауна. Немец приближался к поляне, он бежал – если это можно назвать бегом – в тяжелом скафандре и страшно запыхался. Он кричал Турову через внешний громкоговоритель.

Туров нажал кнопку стереофона – оказывается, внутренний канал был отключен – включил его и глянул на хронометр: до взрыва неба оставался 1 час 23 минуты. Уже не успеть.

– Ты псих, Туров! Ненормальный. Гаденыш. Гнусная ты гадина.

– Я тебя слышу, – сказал Туров. – Я включил стереофон.

– Ах, включил! Включил он. Ну и прекрасно. Я и в лицо тебе то же самое скажу. Идиот. Псих. Да и сволочь к тому же.

– На себя посмотри, – равнодушно ответил Туров.

– Ты понимаешь, что мы на станцию уже не успеем?! – взвился Унбегаун, уязвленный спокойствием Турова.

– Понимаю. Теперь. Сам-то зачем пришел?

Унбегаун злобно запыхтел, зафыркал.

И обнаружив, что ответить по сути нечего, принялся бессмысленно ругать Турова – за вранье, за подмену карточки-идентификатора, за то, что ничего не сказал, не поделился с напарником.

– Как-никак, а все-таки… – кипятился Унбегаун.

– Будет тебе, толстяк. Уймись! – попросил Туров. – Скажи лучше, что делать будешь?

– Я?!

– Нет, принцесса Генриетта Английская!

Унбегаун вздохнул.

– А может, скафандр выдержит?

– Может быть? – усмехнулся Туров.

– Слушай, а если нам того…

– Чего – того?

– Ну, не знаю. Пожелать, например, что-нибудь? А? – Толстяк в скафандре сделал неопределенный знак рукой, указывая на поляну с цветами счастья.

Туров рассмеялся.

– Только не говори мне, что ты всерьез на это рассчитывал. Здесь ведь не утренник с Дедом Морозом. Здесь, знаешь ли, все по-взрослому.

– Ну, ладно. А ты? Ты что будешь делать?! – требовательно вопросил Унбегаун.

– Я? – сказал Туров и, прищурившись, закинул голову вверх, чтобы взглянуть в небо. С каждым разом это становилось все проще: неземная красота Гайи уже не казалась ему такой чужой, как прежде, и он все меньше пугался ее.

Ему показалось, что небо как будто светлеет, словно оболочка воздушного шара, когда его надувают слишком туго.

– Давай-ка, шуруй отсюда, напарник. – сказал Туров.