Проклятие

Она думала о пяти обожаемых, драгоценных душах, которые и теперь еще страдали, не говоря уже о бесчисленных призраках, бродивших по этим залам, или о ее собственном отце, который был брошен гнить на обочине дороги и восстал в виде ненасытного нахцерера.

Или о ее матери – ее матери, которую увлекла с собой охота и которую с тех пор больше никто никогда не видел.

Но Серильда сдержала свой гнев и вместо этого прибегла к мольбе.

– Пожалуйста, – сказала она, – избавьте его от страданий. Я вовсе не хотела… – Жаркие слезы затуманили ее взор.

Эрлкинг не шелохнулся.

Серильде хотелось задушить его. Но еще больше она хотела, чтобы все это наконец закончилось.

Она проглотила горький комок.

– Пожалуйста. Мой… дорогой супруг.

Уголок его рта чуть приподнялся, и Серильда буквально почувствовала его искушение растянуть этот момент. Чтобы она продолжала умолять.

Однако не успела она и вздохнуть, как раздался щелчок выстрела.

Арбалетная стрела вонзилась в череп оленя, и зверь рухнул замертво.

Серильда выдохнула с облегчением, но вместе с тем ее наполняла неизмеримая, невыносимая печаль. И еще она вдруг почувствовала, как сильно устала.

Ей сообщили, что пир будет продолжаться всю ночь. Но она не знала, сможет ли продержаться хотя бы до заката. Ей хотелось лишь одного: сбросить с себя тесный охотничий наряд, забраться в постель и спать, пока все воспоминания о солнцестоянии и этой фальшивой свадьбе не исчезнут без следа.

Но на такую роскошь у нее не было права.

Поэтому Серильда подняла голову и выдавила из себя горькие слова:

– Благодарю, мой господин, мой милосердный король.

Эрлкинг милостиво склонил голову.

– Просите у меня все, что захотите, ведь я ни в чем не могу вам отказать, любовь моя.

Серильда не могла сдержать вырвавшегося у нее гневного смеха. Он лгал, беззастенчиво и неприкрыто. Он никогда не исполнит желания, которое не было бы угодно ему самому.

Только услышав его следующие слова, она поняла, что Эрлкинг не облек это обещание в форму одной из своих свадебных клятв.

– Моя последняя клятва вам, моя смертная королева, – голос Эрлкинга мощно разнесся над головами толпы, возбужденной смертью оленя, – что отныне я никогда больше не буду относиться к вашему обществу как к чему-то само собой разумеющемуся, – тон его смягчился, а Серильда насторожилась.