Сдержать свое слово

– Бери! – Опер махнул рукой и взял с моих колен Уголовный кодекс. – Желаю удачи!

* * *

Дверь долго не открывали. Наконец по ту сторону раздались тяжелые шаги, меня оценили, глядя в «глазок», затем дверь не спеша подалась в мою сторону.

– Проходите.

Голос хозяйки звучал сухо и строго. Даже дома Степанида Михайловна выглядела подтянуто: вчерашнее черное платье сменил черный костюм, волосы на голове стянуты в тугой узел, а осанка такая, что и молодые позавидуют.

Коврина пригласила меня в зал.

Обыкновенная, неудобная в планировке двухкомнатная квартира. Обстановка времен семидесятых годов, но всюду очень чисто, каждая вещь на своем месте.

В черной рамке на столе стояла фотография Леонида. Взгляд у него был немного странный: как будто человек смотрел не в объектив, а внутрь себя.

– У вас был красивый сын, – начала я разговор.

Степанида Михайловна опустилась в обшарпанное кресло напротив меня и скрепила пальцы в замок.

– Мне никогда не нравилось прошедшее время в русском языке.

Но теперь мне чаще всего приходится пользоваться именно им.

Я выдержала уважительную паузу.

– Вчера я разговаривала с одним из оперативников, побывавшим на квартире вашего сына после его смерти. Теперь я знаю все, что известно милиции, и хотела, чтобы вы рассказали мне о сыне. Насколько я понимаю, Леонид был поздним ребенком?

Женщина глубоко вздохнула, потом выдохнула и только после этого ответила:

– Родила я Леню в тридцать восемь лет. Муж мой был военным. Его не стало, когда сыну исполнилось полгода.

– Леонид был беспроблемным ребенком?

Степанида Михайловна горько улыбнулась и поджала губы.

– Наоборот – очень проблемным. Он был аутистом. Слыхали про такой недуг?

– Да, кое-что. Это когда ребенок погружается в себя и теряет связь с окружающим миром?

Коврина не ответила, мне было видно – эмоции захлестнули ее.

– Сколько всего с сыном мы перенесли, знаем теперь только бог и я. Сейчас врачи классифицировали эту болезнь, а раньше все звучало очень банально – шизофрения.

Активно проявляться недуг стал в подростковом возрасте. Мне и так с Леней было очень непросто, а после диагноза врачей у меня совсем опустились руки. Но все же я повезла его в Москву – и не зря. Старенький врач – психиатр одной из московских клиник – встряхнул меня резкими словами: сказал, что я должна бороться за сына, пока диагноз не стал окончательным. Он же дал мне методику, по которой я начала заниматься с Леней.