Один из семидесяти

Поцелуй, словно камень, брошенный в воду, – странное ощущение расходилось по телу такими же кругами. Проникнув в сердце, заставило его сбиться с обычного ритма, «захлебнуться от счастья». Затем чувственная волна быстро добралась до живота и прокатилась сладострастным трепетом ниже, по всем остальным членам, с каждым мгновением усиливая желание. И все это происходило так быстро и самопроизвольно, что разум не поспевал за чувствами… Щеки Давида, вопреки желанию, зарделись румянцем словно у девицы.

Он вспомнил свои изнуряющие многодневные ночные бдения с чтением молитвы, якобы необходимые для укрощения плоти.

«За что?! – отчаянно завопил внутренний голос. – Господи, прости, ибо я грешен… Сначала Махлиатена, теперь она…»

Из дома выбежали дети.

– Мы принесли…

Шенер с любопытством оглядел улыбающуюся женщину и окончательно пришедшего в себя Давида.

– Не понадобится, – подросток толкнул плечом своего брата.

Женщина, не отрывая глаз от прекрасного в обрамлении черных кудрей лица незнакомца, поднялась с колен, и, ничего не сказав, поспешно покинула двор.

…Прости!!! …И избави меня от лукавого…

Как только она скрылась из виду, Давида опять покинули силы. Он попытался подняться, но ноги его подкашивались. Дети помогли добраться до скамьи, на которую он прилег.

– Ты ведь не расскажешь отцу, как все было? – спросил Шенер, ехидно улыбаясь.

– Это похвально, что ты так печешься о родном брате.

– Кто эта женщина? – в свою очередь поинтересовался Давид, приподняв голову.

– Она живет в доме местного рекса[49 - приближенный правителя, военачальник], его сестра, – с готовностью ответил тот. – Воспитывает дочь рекса.

– Зачем она искала твоего отца?

– Она часто приходит со своей племянницей покупать чарыхы. Отец говорит, она балует девчонку, почти каждый ахрмазд[50 - вторник] покупает пару расшитых чарыхов, самых лучших.

– Обещаю, обещаю, – отмахнулся от него Давид и опять улегся на скамью.

Его мысли сейчас были далеки от двора Ашана.

«Как же прекрасны женщины, рожденные на этой земле!» – только и успел подумать одурманенный последними впечатлениями Давид. Образ юной Махлиатены, которым он грезил с момента их встречи, вдруг совершенно померк.