Черная вдова. Выстрел в горячее сердце

– Как скажешь…

Они включили телевизор, стали смотреть новости, из которых Коваль выяснила, что о ее исчезновении говорят в начале каждого выпуска, строя догадки, кому и зачем могло понадобиться похищение. На комментировавшем ход расследования Ромашине не было лица – он искренне переживал случившееся.

– Женька, отец-то мой хоть в курсе, что ничего не случилось? – обеспокоенно спросила Марина.

– Да, я вчера с ним разговаривал, успокоил, сказал, что так нужно было. Ты не переживай, киска, я ж тоже с понятием – Кольке позвонил, научил, что и кому говорить, Ветку тоже предупредил.

 – Хохол сдвинул ее майку, осмотрел повязку на груди. – Промокла, черт… Завтра доктора придется везти, опять головняк…

– Не надо доктора, только бинты и перекись. Там что – швы?

– Да, семь штук.

– Офигеть! Меня что, ветеринар штопал?

– Уж кого отловил в местной больничке, тот и штопал, – развел руками Женька. – Выбора не было, ты крови много потеряла. Еще хорошо, что группа у нас одинаковая, так прямо тут и переливали…

– Ты серьезно? Мне перелили твою? – Она подняла на него глаза – Хохол улыбался.

– Да, киска, мы с тобой теперь совсем родня.

– Спасибо тебе… ты в который раз вытаскиваешь меня…

– Только не плачь, ладно? Ведь ты же моя, как я мог не вытянуть тебя, зачем тогда мне жить? Не плачь…

– Женька, я никогда больше… никогда…

– Я знаю, киска, все знаю.

Они прожили в этом поселке почти месяц, никуда не выходя из дома, только Женька иногда ездил за продуктами на стареньком «жигуленке», стоявшем в гараже.

Коваль привыкла засыпать и просыпаться с осознанием того, что не надо куда-то бежать, с кем-то разговаривать, кому-то что-то доказывать. Женька ни на шаг не отходил от нее, надышаться не мог, постоянно привозил откуда-то полевые цветы, готовил, не давая даже приблизиться к плите или хотя бы помыть посуду.

– Ты не для этого создана, моя киска, я сам, – говорил он, ласково оттесняя Марину от стола.

– Женя, мне уже стыдно – я все время валяюсь, а ты носишься вокруг меня, как нянька.

– А я и есть нянька, – он мимоходом чмокнул ее в щеку.

Никаких попыток сблизиться с ней он не делал, самое большее, что позволял себе, – поцелуи да еще обнять ночью, бережно прижав к себе. Но и только. Непонятно, почему он так вел себя, но Марине иногда хотелось, чтобы он стал прежним – необузданным, звереющим от одного только прикосновения к ней. Как он терпел столько времени – она не понимала, возможно, просто чувствовал себя виноватым.