Лягушонок и Мистер Совершенство

Я вдруг бросилась вперед и вцепилась пальцами в рыжие волосы. Фирменный лягушачий прием, а ногтями по роже псевдоцарской прошлась.

Папаша завыл от боли…

Очень теплая душевная встреча получилась дочки с не желающим ее рождения родителем. А что поделать, больно понимать: злые чары не падут, Король не прозреет, злая колдунья не виновата в его забывчивости, более того – твой отец и есть само зло.

Папочка безуспешно пытался высвободиться из дочерних «любящих» объятий. Но отодрать взбешенного лягушонка дело трудное, не зря ведь Мистер Совершенство называл меня прилипучей.

Даже подоспевшие на помощь друзья-байкеры, не могли справиться с этой задачей, я намертво вцепилась в рыжие патлы, и разжать пальцы была не в состоянии, от душевной боли их словно судорогой свело. Колотить ребенка при своих друзьях и окучиваемой девушке псевдокороль не решался, не по-пацански это. По-пацански только делать детей, а потом сваливать в туман. Он ведь не виноват, что она дура, аборт не захотела сделать.

Я тянула и тянула за волосы, а случайный родитель тихонько охал и подвывал, не оставляя попыток разжать мои пальцы.

– Ненормальная идиотка! – бубнил он. – А кровь моя, кривошеевская, дурная.

Пальцы сами по себе разжались.

Я упала на землю перед немного потрепанным говнюком – королем викингов, и заорала, как бешеная:

– Нет, не твоя! Не твоя кровь! Я никогда не буду такой, как ты…. Безответственной и жестокой! Никогда, слышишь, никогда!!

Папенька лишь равнодушно пожал плечами, ему было плевать.

– У меня ни фамилии, ни отчества твоего нет! Я, как и мама, Михайловна.

Я не буду такой жестокой. Не буду!.. Не буду! Я не Кривошеева, а Свищева!

Друзьям-байкерам стало неловко от моей истерики. А молодая девчушка, которую клеил козел-папа, обняла меня за плечи и успокаивающе зашептала: «Тише, тише, девочка, успокойся». Злая ведьма оказалась намного добрее предводителя викингов.

Впрочем, Павел Кривошеев недолго наблюдал за моей истерикой, хмыкнул, развернулся и пошел в бар… Удивительно убийственное равнодушие.

Щеки горели, в грудь продолжали и продолжали лететь холодные стрелы человеческой жестокости. Оттолкнула успокаивающе гладящие меня девичьи руки. Я с пеленок, кажется, ненавидела жалость. Лучше любые другие чувства, чем унизительная жалость. Вскочила и пустилась наутек от места обитания гнилых королевичей.

У меня случилось какое-то временное помутнение рассудка, жесткий психический припадок, когда я действовала и мыслила не совсем адекватно.