Ярослава. Ворожея

А еще ведь – в обратный путь. Если повезет…

Да только сейчас нареченный рядом, обнимает нежно. Укрывает Ярославу телом своим, будто бы грея. Шепчет в самое ухо:

– Тебе бы поесть, ворожея. Погоди, я сейчас…

Она возмущается тем, что нужно отпустить от себя мужа. И что с того, что всего на минуту? Этой минуты она ждала. Долго, мучительно: весь день. И всю седмицу минувшую. И теперь ей не хочется отдавать драгоценное время, ворованное у судьбы…

Но Дар не слышит протестов жены. Сгребает ее в охапку, и, укутав шкурами, садит к изголовью низкого ложа.

А сам исчезает в темноте коридора, чтоб вернуться спустя минуту.

Но и эту минуту нужно прожить, а потому Ярослава старается себя чем-то занять. Озирается по сторонам, пытаясь разглядеть нехитрое убранство капитанского покоя.

Ложе, на котором она сидит, не такое, как в Лесах: широкое и низкое. С изголовьем простым, в тон остальному дереву – темному и смолистому, ярко пахнущему сосной.

Дерево свежее, и обработано грубо, отчего капля смолы сочится из прогалины.

Застывает-засыхает на ветру, и совсем рядом снова дает расщелину, из которой тут же кровью – душистый сок…

Ярослава втягивает привычный аромат, и ей становится легче. Да и шкуры, на которых она сидит, мягки. Помнится, Дар говорил, что выделаны они особым образом. Знахарка верит мужу, а сама снова глядит кругом.

Невысокий сбитый секретер у самого окна. И окно то не окно почти – тонкая прорезь у самого потолка. А подле секретера – стул. Такой же низкий и сбитый, что и все кругом.

Железный подсвечник вбит гвоздями в сам секретер, и в нем единственной лучиной – свеча из воску дурного толка. Она почти не горит, а так… чадит больше. Огонек с нее чахлый выходит, едва теплящийся, и коловрат света – на ладонь всего.

Только запах дыма всяко приятней запаха моря. И соли. И холода, что наокол…

Муж возвращается скоро. В руках у него дымящийся котелок, от которого вкусно тянет варевом мясным. И откуда только смог раздобыть, когда все кругом заняты отплытием?

– Долго, – Ярослава скучает, и Дару это нравится.

Тогда он целует ее – легко, словно бы боясь спугнуть. И, когда ощущает ответный отклик, отстраняется  с нежной улыбкой:

– Сначала – есть.

И, больше не слушая возражений жены, берет в широкую деревянную ложку с котелка кусок вареного мяса. Дует на него, пытаясь остудить, и кладет Ярославе в рот. А она понимает: действительно голодна. И как только не заметила?

Дитя толкает утробу в третий раз, и Ярослава удивленно замирает.