Ярослава. Ворожея

И те, что были подле бахса, молитвы богу степному возводили, дары кровавые несли.

В ту ночь в Шатровом Лагере положили едва ль не половину поголовья скота, что привели с собою в лес. И мясо жертвенное не ели, отдавая земле кровожадной, да только и это не помогло.

Уже на исходе ночи, когда костер с мертвым телом догорал на студеном ветру, вой усилился. А ведь и в Степи зверья дикого хватало, но тут…

Словно бы выла сама Земля Лесная, загораясь глазами огненными меж деревьев. И глаза те не были похожи на зверье.

Те, что стояли в дозоре, говорили, будто бы подле каждого волка с огненным взором стояла дева в платье белом. И ее глаза не светились во тьме, потому как в них самих жил мрак.

Стрелы останавливали зверье ненадолго. А вот степняки падали в кровавое крошево последнего снега один за другим. Словно бы кто жал их косой смертельной.

И только тогда Хан понял, что это не просто зверье.

Бахсы запели у костра покойного. Застучали в барабаны широкие, расписным орнаментом украшенные, да зазвенели костьми старыми, самим предкам принадлежащими.

Хан приказывал каждую стрелу окунать в огонь священный. В войске шептались, уж не с ума ли сошел старый Лев? Да только Аслана боялись, оттого и приказы исполнялись верно.

И видели степняки: стрелы, опаленные огнем святым, находили глазницы волков скорее, и тушили навсегда. И лишь когда последняя дева в платье белом отступила, а Хану донесли:

– Треть войска пала.

– Исход ночи проведем здесь, а поутру…

Хан устало опустился на простую подушку войскового шатра. Потер виски темными ладонями, пытаясь успокоить сжимающую боль, задумался. Вспомнил предупреждение бахсов, полученное от старого бога, но снова приказал:

– …двинемся к Белограду.

***

Заринке снился отчий дом.

И было в том доме тепло и радостно. Уютно.

Пахло свежими пирогами да корнеплодами, запеченными с мясом в высоком горшке, что едва умещался в печи. Сеном свежим, заправленным под прочный лен сенника.

Сама же Заринка нынче сидела под образами на лавке, а рядом с нею – отец.

Улыбался кряжистый купец, на дочь свою единственную глядя. И гладил ладонью по волосам светлым, как совсем недавно – Свят. От руки отцовской тоже было тепло. Покойно.

Заринка улыбалась в ответ.