Охота на труса

Вдруг он поднял палец и, не переставая смеяться, принялся водить им стороны в сторону, словно кого-то вразумлял, а то и грозил. Из глаз у него потекли слезы, изо рта свесилась короткая ниточка слюны.

К нему шагнул фон Рогофф, похожий на сейф.

– Прекратить, – скомандовал он.

– Слюшай, а что он сдэлал? – вмешался Дато. – Не видишь – дурачок!

И пристально посмотрел в лицо. В глазах тутора неожиданно мелькнул страх. И даже ужас – необъяснимый, хотя и кратковременный. Фон Рогофф сделал движение, будто собрался пасть ниц.

У него чуть прогнулись колени, он как бы присел – едва заметно для постороннего взгляда, но вместе все это передалось Дато единым энергетическим залпом. Дато улыбнулся.

– Негодяйство, – всхлипывал Дима, утираясь рукавом.

Сановничий пошел пятнами. Он вперил в него немигающий взгляд, но Дима озорно посматривал поверх локтя и ничуть не смущался.

В приюте не практиковались телесные наказания.

Доу стоял изваянием с непроницаемым лицом, но мало кто сомневался, что он сожалел о розгах и битом кирпиче.

– Можно вопрос? – поднял руку Эштон. Он один сидел, по причине вполне уважительной.

Директор молча посмотрел на него.

– Что такого страшного в этой книге? – спросил тот. – У нас богатая библиотека, в ней чего только нет. Попадаются совершенно не детские сцены. Анна Федоровна! Вы нам рассказывали о Набокове, мы прочли. Не кажется ли вам…

– В ней зараза! – вдруг заорал Неведомский, и все вздрогнули.

Туторы обычно безмолвствовали. – Она из города, снаружи! Неважно, что в ней написано, страшна она сама! Ты уже остался без ног – хочешь и рук лишиться?

Стрелков-Питон кашлянул в кулак, давая понять, что дурак Неведомский влез не в свое дело и городил полную ахинею. Тот и сам осекся, сообразив, что мелет какую-то чушь.

– Ваш тутор прав, – неожиданно произнес директор. – Шодержание книги не может вам повредить. Опашен шам предмет, умышленно брошенный шнаружи – под пулями, прошу вас ушешть.

Это наверняка террористический акт, и книга должна отправиться в лабораторию для разъяшнения угрожы.

Он поддержал воспитателя от безвыходности, подумав при этом с горечью, что давно миновала славная пора доверчивого детства, когда любой запрет легко объяснялся зачумленностью окружающего мира. Он знал, что воспитанники перестали воспринимать опасность вперед и активно искали ответы на множившиеся вопросы.