Не Господь Бог

Вдруг кто-то хуже, чем он, вдруг его дневной позор кто-то перебил, был другой плохой ученик или не поздоровалась соседка.

– Мамочка, а я уже всё поделал. И математику, и русский, и биологию выучил. Гречку будешь?

– Аппетита нет.

Не пронесло. И хлеб, который он попросил у соседки, черствел на столе. Ничего маме было от него не нужно, ни хлеба, ни гречки, которую он укутал в полотенце, чтоб не остыла. Мама голодает из-за него. И не будет ему никакого прощения. Что он может сделать? Как искупить вину?

Он вспомнил мультик про мальчика-летчика:

– Я маму свою обидел.

Уже никогда-никогда

из дома вместе не выйдем…

Тишина в квартире бетонной плитой давила на голову, сжимала виски, Митя боялся пошевелиться на стуле, чтобы скрипом, всхлипом не выдать себя, слиться со стеной. А со стены смотрел на него мужчина с прямым ясным взглядом в форме пилота военной авиации с траурного портрета. Дверь комнаты мамы по-прежнему была плотно закрыта.

– И выйдет оттуда мама,

и мама меня простит.

Но мама не выходила.

Раздался звонок в дверь. Митя вздрогнул и почти обрадовался. Хотя тут же испугался: а если это баба Зина, вдруг скажет при маме, что Митя хлеба попросил, а тогда мама спросит, где деньги, что были на хлеб… Митя не мог расслабиться ни на минуту, что за жизнь у него была? Он кругом был врун, трус и позорник. Митя открыл, но это была не баба Зина – без спроса в квартиру ввинтилась весёлая и громкая соседка тёть Люба, потрепав на ходу по голове:

– Здоров, жених! Соли не одолжите? Стала скумбрию солить, а соли нема.

Соседка огляделась.

– Где мамка-то? Один?

Митя замер, взгляд его упёрся в глубокий разрез тёть Любиного халата, откуда выпирали бесстыдно пышные груди, не сдерживаемые лифчиком. Тётя Люба была лимитчицей, хохлушкой, «порочной женщиной» – как говорила мама, «блядью» – как шептались бабки у подъезда. Водила к себе мужиков, да и женатые заглядывали, поговаривали, никому не отказывала. И не стыдилась ведь, нагло глядела на порядошных: хоть плюй в глаза, божья роса.

Из комнаты, услышав звонок, вышла мама, она, конечно, увидела и красное Митино лицо, и вздыбившиеся штанишки, и вспотевшие ладошки угадала тоже.

– Ах какой! Ты гляди! Ну-ка, давай бегом.