Халцедоновый Двор. И в пепел обращен

Нет, это дело следовало решить публично.

По-прежнему бледный, Керенель устремил на Луну полный отчаяния взгляд. Разумеется, ничего подобного он не замышлял – в этом она была уверена. Однако его чести и репутации нанесен урон, и ему следовало позволить отстоять их.

Следовало… но не сегодня.

– Сие дело должно быть улажено достойным образом, – сказала она, из последних сил держась на ногах. – Оправившись от раны, мы рассмотрим его лично. А до тех пор воспрещаем вам чинить друг другу насилие и даже разговаривать.

С этим она смерила обоих рыцарей гневным взглядом, как будто могла остановить их одной силой воли. Оставалось только надеяться, что это в самом деле так.

– Да смотрите, не вздумайте нас ослушаться.

Халцедоновый Чертог, Лондон, 5 мая 1640 г.

Несколько позже Энтони вошел к ней в спальню. Распустив всех своих дам и духов-служителей, Луна сидела у стола, глядя в пламя свечи.

– Что с клинком? – не оборачиваясь, спросила она.

Держалась она куда спокойнее, чем следовало ожидать, однако на плече ее, под одеждой, заметно бугрилась повязка.

– Благополучно унесен, – отвечал Энтони. – Дешевый шеффилдский нож, каким может владеть любой. Так что он нам ни о чем не говорит. Однако в лохмотьях убитого мы обнаружили ножны, сделанные из боярышника, дабы никто не заметил железа. Выходит, кто-то это все подготовил.

Несомненно, Никневен. Убийством она угрожала и раньше… но неизменно ему, а вовсе не Луне.

Кровь Энтони вскипела в одном из нечастых приступов гнева. Убийство – само по себе дело подлое, а цареубийство – вдвойне.

На новость о ножнах Луна не откликнулась ни словом, но Энтони знал: она все слышит. Сдержав гнев, он откашлялся.

– Но ведь ты…

Вопрос никак не шел с языка. За время его пребывания при дворе ран от холодного железа не получал никто, и теперь он понимал, что даже не знает, чем это может кончиться.

– Но ведь ты поправишься?

Луна с шипением втянула воздух сквозь стиснутые зубы.

– Отчасти. Яд удален. Однако такие раны никогда не заживают до конца.

А ведь она бессмертна… и, значит, сие «никогда» будет для нее очень долгим.

Последовавшее за этим молчание затянулось настолько, что Энтони уж раскрыл рот, дабы распрощаться. Ей нужен отдых, и если он уйдет, она сможет прилечь.