Трижды Александра. Серия «Трианон-мозаика»

– Что барин делает? – свистящим шепотом спросил старик Федотыч у парня, когда вернулся на свое место на лавку, что покоем опоясывали лакейскую вдоль стен.

– Ничего не делает… Сидит, как неживой, за столом, – заторопился парень, испуганно косясь на строгое лицо старого лакея.

– Понимал бы ты!.. – недовольно буркнул Федотыч.

Парень поерзал на сиденье. Ему скучно было сидеть, сложа руки, и монотонный голос, читающий жития святых, не привлекал его внимания. Но Федотыча, старшего лакея, он опасался – того и гляди, получишь трепки за излишнее любопытство.

К удовольствию парня, еще двое лакеев помоложе зашептались между собой. Он вытянул шею, прислушиваясь.

– А чего это барыню хоронили в царской короне?

– Дура, не в царской! Сказывают, принцесса она была, как это… Священной империи, нет, Римской священной империи, во как!

– Неужто не православная? – испугался один из собеседников.

– Эхх… Какой не православная, сам митрополит заупокойную служил, в Лавре схоронили! – Говоривший значительно пожевал губами, но про себя подумал, что и сам не сильно разбирается в этих хитросплетениях титулов и церемоний.

На его счастье подал голос Федотыч. Говорил он негромко, веско, все затихли, даже Прокопыч замолк, положив потрепанную книжицу на колени.

– Александр Данилович, Меншиков-то, еще при первом Петре такой титул получили, за заслуги его великие. «Светлейший князь», ни у кого из государевых подданных такого звания допрежь не бывало. Сам император Священной Римской империи ему такую бумагу прислал.

Оттого корону он сам и потомки его право носить имеют. Вот только не осталось никого, кроме Александра Александровича…

Воцарилось молчание. Сидящие снова вспомнили сегодняшнюю церемонию. Всю прислугу с утра собрали в большой зале, где на постаменте стоял пышный глазетовый гроб с кистями. По одному подходили к нему, поднимаясь по ступеням. Среди цветов лежала молодая хозяйка в причудливой короне и просторном платье из серебряной парчи. На левой руке у нее навеки покоилось новорожденное дитя, тоже словно облитое серебром.

Мужики степенно прикладывались к бледной восковой руке усопшей, а бабы пронзительно голосили, утираясь концами праздничных платков. Когда вой стал невыносимым, один из священников строго приказал разойтись и пропустить к гробу родных.

Родных оказалось немного. Первым подошел младший брат усопшей, совсем еще юноша. Поднялся, поцеловал покойницу в лоб, заплакал, всхлипывая и вытирая слезы.