Уругуру

Под конец, само собой, мне стало казаться, что на фондовом рынке остался я один, поэтому и принялся обзванивать тех, кого ещё не слышал с момента начала рецессии, убеждая их, что уж я-то свои деньги вытащил из финансовой пропасти давным-давно.

На работе тоже всё пошло вкривь и вкось. Проблемы компании, страдающей от бесконечных маржин-коллов и хитроумных требований кредиторов, немедленно стали проблемами всех её сотрудников.

Мои международные проекты начали сжиматься, как шагреневая кожа, и с такой же скоростью, а трудностей, наоборот, прибавилось.

Неудачи приходилось объяснять представителям прессы и органов власти, и с каждым днём делать на лице благостную мину в ответ на вопрос о финансовой состоятельности «Омеги» было всё сложнее.

За пять лет моей работы в «Омеге» её президент Евгений Смольский поменялся не сильно – он изменился самым драматичным образом только в результате этого кризиса. И действительно, антикризисные меры, принятые им в первые месяцы бедствия, не могли не удивить своим реформаторским размахом.

Во-первых, решено было отказаться от подписки всех топ-менеджеров на деловые газеты, и теперь всякий желающий вице-президент мог подойти на ресепшен, чтобы стоя ознакомиться с единственным доступным в компании экземпляром. На этом «Омега» сэкономила целую тысячу долларов в год.

Другую тысячу удалось спасти благодаря запрету на корпоративную оплату мобильной связи. Люди снисходительно улыбались, крутили пальцем у виска, проходя мимо приёмной Смольского, но в телефонах сидели ничуть не меньше.

Наконец, все решили, что президент окончательно выжил из ума, когда членов правления заставили самих платить по сто двадцать долларов в месяц за парковку автомобилей во дворе здания. Это требование настолько взбаламутило общественность, что прошла незамеченой даже отмена весенней корпоративной вечеринки.

Со своей стороны я стал чаще задумываться об уходе из «Омеги». Но вовсе не потому, что из моей зарплаты теперь ежемесячно вычитали эти несчастные сто двадцать долларов на парковку.

Я устал. Устал от образа жизни, к которому за все эти восемь лет, если честно, так и не приспособился. Я ужасно устал от плохих новостей с фондовых рынков, от войн, совещаний и московских пробок. Мне казалось, что в тридцать лет жизнь подошла к трагическому завершению, а я так и не увидел мира, и самым большим моим подвигом навеки останется успешное получение лицензии для компании «Шмелл» в Таджикистане.