Невыносимый

Что же может означать вся эта чертовщина?

Первый пролёт, второй, третий… Десятый, одиннадцатый… Это ж какая глубина? Даже если каждый пролёт позволяет спуститься всего на полтора метра… В метро мы, что ли, идём? Какое метро может быть в Пушкине?! Девятнадцатый пролёт, двадцатый, двадцать первый… Бред какой-то, может, я уже сплю? Они здесь – что? – высотный дом закопали в землю? Как такое может быть?!

Двадцать четвёртый пролёт стал последним. Мы очутились на небольшой площадке, выход с которой блокировала железная дверь в точности повторявшая дверь перед тамбуром наверху.

На стене рядом оказался укреплён точно такой же считыватель чипов в чёрном пластиковом корпусе. Со своего места наверху лестницы я видел, как Первый открыл дверь, приложив к считывателю ключ-карту, полученную от Павла Михайловича.

Видимо, почувствовал на себе мой взгляд, Первый неожиданно обернулся. Глаза наши встретились и он ухмыльнулся:

– Ну что, Ять, ты понял, как глубоко мы залезли? А прикинь, каково обратно подниматься! Да причём, не одну ходку сделать придётся.

Я ничего не ответил. А что на это можно было ответить?

Пройдя в дверь, я оказался в точно таком же тамбуре, что и наверху. Ещё пара шагов – и я почувствовал, что стены словно раздались; теперь я стоял в каком-то тёмном и просторном помещении. Не увидел – в полнейшей темноте я ничего такого видеть не мог – а именно почувствовал. Дверь за спиной захлопнулась. На секунду вся наша небольшая команда растворилась в разлитых в воздухе чернилах.

Клаустрофобией я не страдаю и темноты не боюсь. Но снайперскую винтовку на всякий случай с плеча спустил.

Впрочем, через секунду начал зажигаться свет и я понял, что мы находимся в большом – размером со спортивный зал – помещении. Очень странном, надо сказать, помещении, похожем то ли на сборочный цех авиационного завода, то ли на научную лабораторию, то ли на внутренности громадного радиоприёмника. Огромные, в три моих роста высотой, соленоиды, мешали обзору, однако, я мог видеть мостовой кран под потолком, пучки силовых кабелей, распределительные щиты, тельферы и много всякого другого оборудования.

Но не это заинтересовало меня больше всего – из-за соленоидов выглядывало нечто по-настоящему необычное, стоявшее в центре зала.

Когда мы приблизились к этому странному изделию, я понял, о каком «яйце» упомянул Павел Михайлович несколько минут назад. То, что я увидел в самом деле напоминало огромное посеребрённое яйцо, лежавшее на боку.