Любанька

Разом вспыхнувшая занавеска еще не успела заполнить комнату едким дымом, как подоспевшая на подмогу нерадивая мамашка (вспомнившая, наконец, чем заканчивались ее предыдущие кулинарные поручения) уже вылила в набиравший силу огонь ковшик воды. Большая часть ковшика опрокинулась на застывшую, как восковая фигура, Любовь, щедро оросив ее глуповатое личико холодной водой.

– Что же это за дети? – запричитала мать плаксиво, в отчаянье сражаясь с остатками огня мокрым полотенцем, – Как же меня это достало! Говорили же – не рожай второго! Как же достало все! – причитанья молодой матери настолько напугали и без того зашуганную, мокрую, как курица, попавшая под хозяйские помои, Любку, что она не придумала ничего нового, кроме, как банально и яростно разреветься.

Пронзительный детский плач ударил по барабанным перепонкам измотанной бытом женщины и, плотно зажав чувствительные уши руками, до хруста в дрожащих нервной дрожью пальцах, она протяжно и громко завыла.

На следующий день угрюмый отец отвез Любку к бабушке в деревню.

– Побудешь тут с недельку, мама приболела, – пряча глаза, выдавил на прощанье папа, виновато целуя Любаньку в ее высокий, пахнущий счастливым детством лоб.

– Приболела?! Какой там – приболела, тварюга ты бесстыжая, – агрессивно заворчала бабушка на зятя, бессознательно привлекая к себе ненужное внимание внучки.

– Но-но! Попрошу уважительно разговаривать, – вскипятился отец, краснея лицом, – Здесь ребенок, между прочим… Любаня, шла бы ты… Иди вон в хату.

– Она тебе машина родильная что ль? – услышала послушная Любка по дороге в дом, – Пока ты с шалавами своими…, – входная дверь с грохотом захлопнулась, оградив нежные детские уши от набиравшей силу взрослой перебранки с переходом на личности.

Любка не знала, кто такие шалавы, но по бабушкиному тону догадалась, что кем бы они ни были, папе с этими загадочными созданиями гораздо интереснее, чем с мамой и с ней. Запахи деревенского быта приятно защекотали носик малышки, истосковавшейся по родительской любви, и она принялась увлеченно изучать содержимое шкафа.

– Я шавава, папа любит меня, – убежденно заявила Люба треснувшему зеркалу по ту сторону дверцы, – Я и Надька шававы, а мама не шавава, она злая. Папа любит меня и Надьку. А маму нет.

Временное частенько становится постоянным и Любанька осталась у бабушки еще на несколько долгих месяцев, наполненных заботой, лаской и жареными пирожками с картошкой.