Трагедия королевы

Даже зрительницы на трибуне, часто видавшие вблизи королеву, не усомнились, что это – она.

– Сама королева является свидетельницей! – заговорили они. – Какое безумие, какой скандал!

Никто не заметил, как Ламотт Валуа испуганно вскочила со стула, точно стремясь убежать от этого явления; но пристав зорко следил за нею и схватил ее за руку.

– Зачем вы встаете, когда вам сказано, чтобы вы сидели смирно?

– Я встала, чтобы, как добрая подданная, приветствовать поклоном королеву, – ответила графиня, оправившись от волнения, – но так как вижу, что никто не встает, то и я опять сяду.

 – И она спокойно опустилась на стул.

– Подойдите ближе! – сказал де Лэгр, и свидетельница подошла к зеленому столу.

Окинув судей наивным, веселым взглядом, она кивнула им головой и улыбнулась, обнажив улыбкой зубы. При этом все заметили, что у нее нехорошие, испорченные зубы, между тем как зубы королевы отличались замечательной красотой и служили предметом зависти всех дам высшего общества.

– Кто вы и как вас зовут? – задал председатель свой обычный вопрос.

– Кто я? – густо покраснев, повторила молодая женщина. – Трудно на это ответить. Я была тщеславная, легкомысленная девчонка и вела самый легкомысленный образ жизни, пока не полюбила… сержанта Жоржа. С тех пор как я полюбила его, я решила сделаться честной и добродетельной женщиной, хорошей женой, хорошей матерью… А что я до сих пор все еще называюсь мадемуазель Олива, то в этом не моя вина: вы арестовали меня в Брюсселе за неделю до моей свадьбы, и из-за вас мой милый малютка родился в тюрьме.

Я попрошу вас выдать мне потом письменное свидетельство моей невинности… то есть моей невиновности в это деле, – поправилась она, снова вспыхнув, – чтобы это послужило мне оправданием перед ребенком, когда придется сказать ему, что он родился в тюрьме. Ведь матери очень тяжело, если приходится стыдиться перед собственным сыном.

В рядах зрительниц пробежал шепот одобрения и сочувствия.

– Так вас зовут мадемуазель Олива? – спросил председатель.

– Да, к сожалению, все еще так, – со вздохом ответила свидетельница, – но, как только вы освободите меня, мы тотчас обвенчаемся, и я буду называться мадам Жорж. Вы сделали бы мне огромное удовольствие, если бы теперь же начали так называть меня.

Строгие лица судей озарились улыбкой, даже генеральный прокурор несколько просветлел; только лицо графини де Ламотт значительно омрачилось.