Засраночка моя

Анькой её называла только Лерка, которая вообще не признавала обычных имён: у неё все были Женьками, Аньками, Крысками, могла в речи мадам Назье и… не совсем благозвучная кличка проскользнуть, причём без напряжения, легко и просто…

– Крыска, тебе! – пакет оказался в руках Ларисы, которая собиралась тут же заглянуть в него, но Лерка возмутилась:

– Ещё чего! В самолёте посмотришь, это не бомба, не боись! Просто мы с тобой теперь вроде как соседками будем, так это тебе… по-соседски!

– Держи, Цыплёнок! – и Лерка сунула небольшой пакет явно не ожидавшей этого и потому ошарашенной Олечке.

 – На память о Париже, куда ты теперь, надеюсь, будешь часть ездить! У меня глаз-алмаз!

– Спасибо, Валерия! – Валеричу удалось, наконец, вставить хоть слово в болтовню Лерки. – Заранее тебе от Ирины Михайловны и Анечки – спасибо!

Анечка, единственная дочь Валерича, в прошлом талантливая батутистка, а сейчас столь же талантливый тренер, осталась в этот раз дома по вполне уважительной причине: она готовилась стать матерью.

Валерич был счастлив, хотя страшно переживал, потому что это были первые роды у дочери, а после тридцати такие вещи, как правило, чреваты осложнениями…

Отчасти Валерич видел свою вину в том, что Анечка вышла замуж только в тридцать один год. Он считал, что дочь только из-за того, что не хотела подводить его – своего тренера, – так долго, до двадцати восьми лет, прыгала, а потом, как и он, стала тренером, вся жизнь которого проходит в спортзале…

– Вам, как будущему деду, положено знать, для чего приспособлены все эти штучки, – и Лерка начала объяснять Валеричу, что есть что в пакете.

Валерич мучительно морщил лоб, и Лерка сжалилась над ним:

– Ладно, не мучайтесь так, женщины разберутся и без вас, от вас требуется – доставить в целости и сохранности!

В это время в зале появилась представительная делегация, сопровождающая мэра Надеждинска и директора алюминиевого комбината.

Сейчас, вечером, Владимир Иванович Птицын выглядел прекрасно: отдохнувший, тщательно выбритый, спортивного вида сорокасемилетний мужчина с открытой, обаятельной улыбкой и красивым, запоминающимся лицом.

Мэра не портил даже вполне отчётливо прорисовывающийся под элегантным пиджаком животик, который на фоне общей спортивности фигуры Птицына казался накладным.

Птицын, заметив группу спортсменов и провожающих, мгновенно сориентировался и, ещё шире улыбаясь, протягивая руку, направился к Вадиму Валериевичу Филяюшкину.