Снежный король. Сны об Александре Блоке

Она могла бы рассказать им много. Но они хотели знать, только о том, о ком она не могла говорить.

И очень тихо – там все говорили шепотом, она отсылала их к первым сборникам своих стихов « Вечер», «Подорожник», «Лебединая стая». Хотя и это было для них слишком опасно в те времена, когда ни одного стихотворения, ни одной ее строчки давным-давно не опубликовано. Но из всех запретных тем в ее жизни есть самая запретная, какой абсурд, и связанна она с ее расстрелянным мужем.

Это удивительно, но еще и не стары те девицы, которые были с ним, были в него влюблены и чувствовали к ней неприязнь, потому что бы он потом не говорил и не делал, она в его творчестве оставалась не только главное, но единственной.

Но судьба и время все расставили, в конце концов, по своим местам. Это была красивая легенда, и лучшая половина ее жизни, она не только не смогла бы от нее отречься, но и делать этого не собиралась.

А тогда, в самом начале века легенды создавала она, вольно или невольно, ничего не понимая в этом, или все понимая слишком хорошо. Она жила, как и все в то время, в мире грез и иллюзий, за которые они должны были быть благодарны страшим, тем, кто называли себя символистами. Они так все затуманили и запутали и в поэзии, в этом мире, что никогда ни сами, ни все, кто пришли позднее в том не смогли бы разобраться.

Но они, эти старые и новые знакомые дамы, просили рассказать не о Блоке даже, а о Ники, какая чудовищная несправедливость.

Может быть, и хорошо, что о нем нельзя говорить, каким бы горьким и страшным получится этот рассказ.

Тот, кто назвал ее монахиней и блудницей, и поставил крест на ее судьбе, отец всех народов, может быть, он и знал, хотя ничего он знать не мог и не желал, что позволь он это сделать, и ее сердце бы разорвалось на части. Молчание, хотя и страшно несправедливое, для измученной женщины казалось тогда спасение В стихах все было немного не то и не так.

Он не признавал никаких лирических героев, и действовал только так, как писал, и жил, как писал. Они не знали, и не могли поверить, но когда он начертал:

Мы пробрались вглубь неизвестных стран,

Восемьдесят дней шел мой караван, – так и было, и пробрались, и шли, и стреляли львов, и открывали реки и озера.