Когда овцы станут волками

– Это друг мой, – говорит. – Старый добрый китаец Лу. Было время, когда…

– Ага, – старик выуживает из нагрудного кармана крохотную оцинкованную баночку; крючковатые пальцы откручивают крышку с окаменевшей медузой Горгоной. Поток знает, что это: «стальной бицепс», весёлый нюхательный табак. Экстракты шаолиньских трав. Очень распространён в континентальном Китае.

Пергаментными пальцами старик защипывает немного зеленоватого порошка, притягивает к миниатюрному носу… грудь под гавайской рубашкой поднимается на вдохе.

– Ну и как? – говорит Денисов.

– Что как?

– Дела твои.

– А. Это. Хреново дела. Пошлины растут. Всех распустил, почти. Осталась только пара дельных ребят, и… Трое внуков у меня, раздолбаев, толком ничего не могут, но… куда их ещё? Вот так. Как думаешь… Как у меня дела? – впечатывает блеклый взгляд в холодное лицо Фролова. – Но… как я понимаю… Вы тут по делу? Говорите, из-за чего меня вызвали… Мне, честному флибустьеру, скрывать, вроде, нечего…

– Да, тут такое дело, – говорит Денисов.

 – Слушай-ка. Полтора часа назад к набережной… пристал контейнер. Внутри труп молодой девушки, очень искалеченный…

Тонкие брови китайца взмывают.

– И причем тут старик Лу?

– Ерунда, приятель, но твоя ржавая посудина… ты проходил мимо примерно в это же время. Мой напарник думает, что… Нам нужно проверить, что… что все в порядке.

Кривой рот старика, полубеззубый, исторгающий вонь белковой жижи, выбрасывает булькающие междометия, а белые чайки над головой летают, летают, кружатся в усталом танце, а блики бесконечного скрученного города не прекращают наступать на сознание, давить сознание, а Лиза… Лиза, она бесконечно рядом с Фроловым… он вперил взгляд в отголосок рекламной вывески, напыленный на серебристую брусчатку… тени движутся, тени-люди-призраки несутся сквозь время, и все несут в себе ее душу… Лиза здесь, сейчас, но нигде, никогда.

Кривой рот старика смеется, растягивается, расширяется, превращается в омерзительную пасть.

– У кое-кого совсем нет мозгов, так его разэтак, чтоб ему пусто было!

Вдоль одинокой линии рубки (блеклость превращается в густую противоположность ярких потоковых огней) скользит тщедушный юнец в серой телогрейке на голое тело.

Черные штаны засучены до колен. Тащит в онемевших руках дырявое ведро робота-уборщика… древнее многокнопочное приспособление… такое было в широком употреблении когда-то, может, лет двадцать назад, когда в омертвевшей России шло второе десятилетие Гражданской войны.